Концерт для двух рук и человечества
В трех частях
Действующие лица:
МАРК – молодой человек, которому в начале пьесы 17 лет
АЗИЗ – друг детства Марка, его ровесник
МАНЯ – дворничиха, женщина слегка за 50
ИМРЕ КАЛЬМАН – венгерский композитор, король оперетты
ВЕРА – его жена.
ЭРИХ РЕМАРК – выдающийся немецкий писатель
АННА – фельдшер, около 45 лет
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ – рейхскомиссар
МАРИЯ ПЕРВИЧ – кухарка в особняке четы Кальман
МУЖСКИЕ И ЖЕНСКИЕ ГОЛОСА
События происходят в Москве и Вене накануне и в конце Второй мировой войны.
1. Allegro con brio
Холодный, но солнечный день середины марта 1938 года. Старый московский дворик на Моховой. На скамейке сидит темноволосый паренек в очках. Он читает книжку. Неподалеку от него прибирает территорию дворничиха Маня. Время от времени слышны звуки радио.
МАНЯ. И как тебя звать-величать, новый жилец?
АЗИЗ (неохотно отвлекаясь от чтения). Азиз меня зовут.
МАНЯ. Чай, заморское имя-то или цыганенок какой?
АЗИЗ (не отрываясь от чтения). Имя как имя.
МАНЯ. Никак с юга переехали?!
АЗИЗ. Я в Москве родился, москвич я.
МАНЯ. Да не тушуйся ты. У нас вона в деревне, как последнее поотымали, я сразу и смекнула: надо в город дергать, а то не ровён час пропадем.
Слышатся какие-то невнятные крики, шум. Из дверей подъезда с задорным смехом вылетает Марк. Чей-то женский голос кричит ему вслед: «Чтоб тебе пусто было! Чтоб у тебя рука отсохла!» Парень продолжает крючиться от смеха. Он что-то стряхивает с перепачканной куртки.
МАНЯ (Марку). Ну что, жиденок, небось, опять Лидку из 48-й облапал?
АЗИЗ (кладет книжку на скамейку. Мане). Да как вам не совестно?!
МАНЯ. А ты меня не стыди, мал еще… Я этого щенка с трех лет знаю. На моих глазах сорванец вырос-вымахал.
АЗИЗ (пристально смотрит на Марка). Кажется, и я его знаю. (Марку. Осторожно) Марик?!
МАРК (подавив в себе смех, пристально смотрит на Азиза). Азиз?! Ты?! (Азиз встает, парни обнимаются) Чертяка! Ты?! Здесь?! Откуда?!
АЗИЗ. Да вот, отца вернули в столицу – буду заканчивать школу в Москве. Комнату нам дали (показывает на здание), тут на третьем этаже.
МАРК. Так мы еще и соседи?! Вот это поворот! Азизка… Как же я рад!
АЗИЗ. Ты был меньше меня ростом, парень! … Сколько же мы не виделись?! (обнимает друга) Надо же?!... Не признал бы тебя никогда, Маркуша, если бы не твой смех.
МАРК. У тебя идеальный слух.
МАНЯ. Так вы знакомые, получается.
МАРК. С детского сада, тетя Маня, с этим шкетом дружу.
АЗИЗ (Мане). Да, в одну девчонку влюблены были. (Марку) Ленку-то помнишь?!
МАРК. Еще бы! Половинкина. Пухленькая. Да она тут с бабушкой в соседнем дворе проживает. Расцвела. Должен вам ответственно заявить, там такие половинки… Боже праведный! ...
МАНЯ (Азизу). Не запомнила твоего имени, дорогой…
МАРК (Мане. Смотря на Азиза). А так и зовите: Дорогой.
Парни смеются.
МАНЯ. У Лидки муж хоть и пропал, но ведь и найтись может. (Азизу) Да и не по возрасту она ему.
МАРК. А мне, может быть, тетя Манечка, взрослые женщины по сердцу.
МАНЯ. Ну в таком разе, меня бы потискал, что ли?! (смеется) Я хотя бы женщина одинокая, не мужнина жена.
МАРК. Скажете тоже! Что я вам, некрофил какой?!
МАНЯ. Тьфу! Опять бранными словечками бросаешься?!
МАРК (снимает очки с переносицы друга, надевает на себя и далее, строя из себя профессора за кафедрой). Слово сие не бранное, а вполне себе ученое.
МАНЯ (берет метлу и ведро). Да ну вас, мелкота, уморили.
Маня удаляется. Ребята садятся на скамейку.
АЗИЗ. Занятная тетка.
МАРК. Ты с ней поосторожней.
АЗИЗ. Почему?
МАРК. По правде, я и сам не знаю. Но мама говорит, что нынче дворники и таксисты – самые опасные люди.
АЗИЗ. У тебя щека аж дымится! ...
МАРК. От хорошенькой особы и по суслу получить не грех. (Возвращая очки) А ты, паря, все так же неважно видишь, (берет книжку в руки) и все так же много читаешь… (читает) Ремарк. «На Западном фронте…» … Не читал. О чем это?
АЗИЗ. О последней войне.
МАРК. Последней, говоришь?!… Поговаривают, что муж Лидки в Испании воюет… А ты говоришь, «последняя война» … Только об этом молчок, понял? Смотри…
АЗИЗ (утвердительно качая головой). Я вот в Литературный поступать собираюсь, ну или на журналиста.
МАРК. А музыка?! Ты же был лучшим в классе. Играл как Бог, с закрытыми глазами играл!
АЗИЗ. Помотало нашу семью: отец год в Средней Азии служил, потом на Севере. Какие там музыкальные школы?!... А вот библиотеки хорошие были. Где был инструмент – играл, конечно. Но техника уже не та…
МАРК. Вот это поворот!
АЗИЗ. Ты-то как, Марик, в консерваторию, небось, готовишься?
МАРК (после паузы). И да, и нет… Сдается мне, что я туда не попаду.
АЗИЗ (осторожно). Национальность? ...
МАРК (после небольшой паузы). Тут такая история вышла… В прошлом году деда моего… Ну ты понимаешь…
АЗИЗ. Понимаю… Думаешь, не виноват? (Марк с укоризной смотрит на друга) Прости, я не хотел тебя обидеть. По правде говоря, я и сам за отца опасаюсь. Не к добру этот его перевод в Москву.
МАРК. Я от деда не отрекусь. Не мог он, не верю … Не мог! ... Чуть было из комсомола не выгнали…
АЗИЗ. Дела…
МАРК. А девчонка у тебя есть? (Азиз разводит руками) Хотя, какой там: вы же только переехали.
АЗИЗ. А твоя эта Лида что за краля, хорошенькая?
МАРК. Пэрсик!... (после паузы, серьезно) Какая она моя?! Так, баловство. Дети мы еще для стоящих женщин, Азизка. Эх, жаль, что без них нельзя обойтись в жизни… (Азиз смеется. Появляется Маня, которая собирается зайти в подъезд. Марк, увидев ее, напевает) «Без женщин жить нельзя на свете, нет! Вы наше счастье как сказал поэт...»
МАНЯ. Все дурачишься?! Одно слово, (входит в подъезд) жиденок.
МАРК (после паузы). Тут, видишь ли, дед повел меня как-то в оперетту. На «Сильву». И я… влюбился.
АЗИЗ. В какую-нибудь артистку из кордебалета?
МАРК. Если бы! Но ты прав, они частенько мне снятся… под утро. Нет, друже, я влюбился в музыку Кальмана. Музыка… Музыка – это… Это лучшее, что есть в мире! Вот твой этот… (передает книжку Азизу) на каком языке пишет?
АЗИЗ. На немецком.
МАРК. Ну вот! Это же на сколько языков мира его надобно перевести, чтобы он понятен стал для всех?! А музыке переводчик ни к чему. Нацарапал ноты на бумаге и играй себе, хоть у нас во дворе (делает жест в сторону), хоть на Воздвиженке, хоть в Америке – и без словарей. Ферштейн?
АЗИЗ. Значит, ты твердо решил по музыкальной линии пойти?
МАРК. Не просто по музыкальной. Композитором стать хочу.
АЗИЗ. Скажи, а ты пытался…
МАРК. Сочинять?!
АЗИЗ. Ну да.
МАРК. Вот послушай! (Марк насвистывает буквально несколько музыкальных фраз, сочиненных им в ритме вальса) Ну как?
АЗИЗ. И это все?!
МАРК (обиженно-возмущенно). Это же мууузыка!
АЗИЗ. Ну кому такое сегодня нужно, Маркуша?! Сейчас время маршей и героических мелодий. Ты смотрел «Если завтра в поход»? (Марк отрицательно качает головой) И песню не слышал?!
МАРК. Музыка разная, спорить не стану. Но вальсу всегда найдется место в любые времена. Мне так думается.
АЗИЗ. Времена у нас еще те… Я тут несколько дней тому назад в «Правде» прочитал: Гитлер стянул войска к границам Австрии.
МАРК. Думаешь, могут и к нам сунуться?
АЗИЗ. Не думаю. Но готовыми быть надо!
МАРК. Пусть только попробуют – врежем будь здоров! Встанем как один, рука к руке!
АЗИЗ. Ты молодец, Марик, творишь… А я вот (помахивает книжкой) все больше чужие мысли вычитываю.
МАРК. Интересно пишет?
АЗИЗ. Очень. Он пишет о войне, но как-то по-особенному…
МАРК. Как это?
АЗИЗ. Как бы тебе это объяснить? ... Он пишет от своего имени, что ли?! ... Как о себе. У него и у его друзей была одна цель – выжить! … Понимаешь, не победить, не стать героями, а просто вернуться к жизни. Вот такой, как у нас сейчас, с библиотеками, театром оперетты, с соседкой Лидой… Он, вроде как, против войны!
МАРК. А разве о войнах так пишут?!
АЗИЗ. Мне тоже поначалу странным показалось. Вот о нашей, о Гражданской, поди напиши так…
МАРК. Скажешь тоже… Мир, конечно, лучше войны, но если завтра фашист…
АЗИЗ. Конечно, да! Этого нельзя исключать. Кто-то из древних сказал: «Хочешь мира – готовься к войне» … Но ты прав, мир лучше войны… (после паузы) Несколько лет тому назад Ремарка лишили гражданства, и он вынужден был драпать из Германии. Антифашист он, как и мы. Так они давай книжки его сжигать на улицах. Прям в центре Берлина.
МАРК. Какой ужас! Это же варварство! Ты дашь мне почитать, Азиз?
АЗИЗ. Да я бы с удовольствием, но мне самому дали книжку буквально на несколько часов.
МАРК. Не беда, возьму в библиотеке.
АЗИЗ. Боюсь, что это у тебя не получится: книгу изъяли из библиотек, да и в книжных уже не найти.
МАРК. Почитай мне, ну хоть страничку.
АЗИЗ (не открывая книги, по памяти). Ну слушай: «… Я молод – мне двадцать лет, но все, что я видел в жизни, – это отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшего безумного прозябания с безмерными муками. (В дверях подъезда появляется Маня. Она явно прислушивается к тому, что говорит Азиз) Я вижу, что кто-то настраивает один народ на другой и люди убивают друг друга, в безумном ослеплении покоряясь чужой воле, не ведая что творят, не зная за собой вины…» (Марк замечает Маню, в его глазах страх. Он делает знак Азизу, который, поняв Марка, замолкает. Маня, несолоно хлебавши, возвращается в дом)
МАРК (после внушительной паузы). Бред какой-то… Ладно фашисты – у них там совсем крыша поехала – книги жгут, но наши-то за что его из библиотек выкинули?! Он же против войны, он же за нас, за нормальную жизнь… Какого хера?!
АЗИЗ (понизив голос). Я и сам не пойму. Может быть, потому что нужны герои, готовые отдать за Родину самое дорогое, что у них есть – жизнь. Вспомни, как нас учили.
МАРК. Ну да, как наши герои гражданской, которые били белых!
АЗИЗ. Да, но Ремарк написал про простого солдата, которому наплевать на великие идеи, когда рядом разрываются снаряды. Он жить хочет. Ну, или хотя бы выжить.
МАРК. Но наша идея лучшая в мире! Мы коммунизм строим.
АЗИЗ. Лучшая! Но разве война приблизит нас к коммунизму, какие бы цели у нее ни были?!
МАРК (довольно громко). Мне страшно говорить с тобой, кореш…
АЗИЗ. Тише ты… Я не к тому. Мы коммунизм построим! Только строить надо руками, на заводах, в полях, а не из винтовки палить. Созидать оно же лучше, чем убивать, нет?!
МАРК. И музыка нам на этом пути не нужна?! (напевает что-то из Кальмана)
АЗИЗ. Не так, как пшеница и черный метал… И…не такая.
МАРК (вскакивая со скамейки). Ты неправ, Азиз! Может быть, можно сжечь книги, да и партитуры тоже, но музыка всегда с человеком. Человек всегда сможет напевать что-нибудь. Даже если ему запретят, беззвучно сможет, в своей голове: работая в том же поле или у мартена, в окопе сидя, черт побери. «Нам песня строить и жить помогает», – ведь вот как сказано! ... (после паузы) Музыка, она же не принадлежит ни наркому, ни канцлеру… (берет какую-то высокую ноту) Вот эта нота – чья она, скажи? Твоя? Моя? А вот и ничья! А если прибавить к ней другую, третью… Мелодия родится, радость, для всех, для каждого из нас!
Слушай, если пушки важнее музыки, стихов, девчонок в конце концов, на кой мы с тобой учимся?! Зачем тебе твой Литературный, а мне консерватория?! Шли бы сразу в артиллеристы!
Эх, Азиз! ... Помнишь, как еще в классе пятом мы мечтали поскорее вырасти, стать пианистами и сыграть вдвоем концерт на радио, для всего мира, для всего человечества?!
АЗИЗ (улыбаясь). Как знать, может быть, мы еще сделаем это… (встает со скамейки)
МАРК. Не знаю, но в оперетту мы непременно сходим… Послушай только (дурачится и напевает) … «Красотки, красотки, красотки кабаре, вы созданы лишь для развлеченья, изящны, беспечны красотки кабаре, для вас непонятны любви мучения…» Господи, как же я рад, что мы встретились, что мы с тобой соседи, Азизка!... Пусть еще студено, но впереди весна! ... Ты чувствуешь ее запах, чертяка? ...
Марк разводит руки в стороны, делая глубокий вдох. В этот момент слышится женский голос диктора из радиодинамика. Маня, открыв дверь подъезда, застывает на пороге. Друзья растерянно прислушиваются, пытаясь понять откуда идет звук, потом замирают в позах то ли удивления, то ли растерянности:
«Передаем текст Заявления Народного комиссара иностранных дел товарища Литвинова об актуальных вопросах международной политики.
Вступив в Лигу Наций с целью организованного сотрудничества с другими миролюбивыми государствами, советское правительство не упустило ни одного подходящего случая для рекомендаций наиболее эффективных гарантий мира, которое оно видело в организации системы коллективной безопасности в рамках Лиги Наций…
… Имевшие место в течение последних четырех лет нарушения международных обязательств по пакту Лиги – нападение одних государств на другие давало повод Советскому правительству выявлять не только его отрицательное отношение к этим международным преступлениям, но и готовность принять активное участие во всех мероприятиях, направленных к организации коллективного отпора агрессору … Советское правительство при этом предостерегало, что международная пассивность и безнаказанность агрессора, повлекут за собой повторение и приумножение таких случаев. События международной жизни, к сожалению, подтверждают правильность этих предостережений. Новое подтверждение они получили в совершившемся военном вторжении в Австрию и насильственном лишении ее народа политической, экономической и культурной независимости…
…Насилие совершенно в центре Европы, и создает несомненную опасность не только для одиннадцати граничащих с агрессором стран, но и для всей Европы…
… Нынешнее международное положение ставит перед всеми миролюбивыми государствами, в особенности перед великими державами, вопрос об их ответственности за дальнейшие судьбы народов Европы и мира…»
В какой-то момент слышится звук другого радио. Это трансляция речи Адольфа Гитлера из окна ратуши города Линца. Вначале мы еле слышим ее, затем звук усиливается, перебивая собой звук советского радио, в конечном итоге заглушая его полностью:
«… Я благодарен всем вам, собравшимся здесь и своим присутствием доказывающим: создание нового Великого Рейха – это желание не одного человека, а воля самого немецкого народа. Было бы прекрасно, если бы некоторые из наших международных искателей правды, могли не только увидеть правду здесь, но и признать ее…
…Когда я когда-то покидал этот город меня переполняло то же чувство и убеждение, которое наполняет меня сегодня. Представьте мое волнение, после стольких лет веры, когда я вижу ее исполнение в ваших радостных возгласах. Сама судьба призвала меня из этого города стать лидером Рейха!..
… Судьба дала мне поручение, и оно не могло быть иным, как только – вернуть мое любимое Отечество в состав Германского Рейха! Я верил в это божественное поручение, я жил и боролся за него. Я знаю, что теперь выполнил его. И вы – свидетели этому…»
Пока мы слышим, как один звук сменяется другим, сцена затемняется.
2. Adagio pensieroso
Мы продолжаем слышать речь Адольфа Гитлера из австрийского Линца:
«Так же, как вы готовы выполнить свой долг перед германским будущим, вся Германия готова выполнить свой долг перед вами. Вы увидите это в германских солдатах, марширующих из всех уголков Рейха… Мы едины! Отныне и навсегда! Германия, Зиг Хайль!»
Параллельно с последними словами Гитлера, сцена медленно освещается. Перед нами одна из комнат с двумя большими окнами в венском особняке четы Кальман на Газенауерштрассе. В комнате несколько упакованных коробок, аккуратно сложенных в стороне. Посреди комнаты стоит рояль, за ним Имре Кальман тихонечко наигрывает одну из своих мажорных мелодий, но в минорной тональности (к примеру, знаменитую «Арию с масками» мистера Икс из финала II акта оперетты «Принцесса цирка»).
Слышится шум. Кальман перестает играть. Входит Вера. У нее в руках коробка.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Черт, я верно, разбудил кого-то из детей.
ВЕРА. Нет, дорогой, дети давно спят.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Но я отчетливо слышал… (смотрит на часы) Отпусти слуг спать: день был тяжелым и для них.
ВЕРА. Не думаю, что они смогут сладко выспаться этой ночью. Кому-то уже через считаные часы с нами в путь, а те, кто остается…
ИМРЕ КАЛЬМАН. Мы бросаем их на произвол судьбы.
ВЕРА. Мы все, по сути, брошены на произвол судьбы.
ИМРЕ КАЛЬМАН (перебирает какие-то бумага на рояле. Затем прерывается и смотрит на Веру). Верушка, ты уверена, что мы приняли правильное решение?!
ВЕРА. Какой смысл вновь возвращаться к этой теме, милый? (Открывает коробку) Ты лучше скажи мне, вот зачем нам брать с собой эти часы?
ИМРЕ КАЛЬМАН (берет часы в руки). О-оо! Я купил их в Будапеште, уж не будем вспоминать сколько лет тому назад. В лавке неподалеку от «Орфеума». Их можно поставить на комод, а можно и повесить на стену. (заводит часы, смотрит на свой ручной хронометр сверяя время) … Прекрасно… Не то чтобы они дорого стоили, но…
ВЕРА. Всего не увезешь с тобой, Имрушка. А твой роскошный рояль?! А этот особняк?! Всего не увезешь…
ИМРЕ КАЛЬМАН (передавая часы Вере). Память – то единственное, что с нами до конца.
ВЕРА (рассматривая часы). Вот только весит она порой тяжелее всех наших коробок и тюков в дорогу, и никто тебе не поможет нести ее. (кладет часы в коробку) Память – наш личный и пожизненный груз.
ИМРЕ КАЛЬМАН (берет Веру за руку). Верушка…
Слышится шум дверей, голоса.
ВЕРА. Кто это в такой час?! Пойду взгляну.
Вера удаляется. Кальман рассматривает коробку с часами,
что принесла жена. Входят Вера и Йозеф Бюркель.
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Простите за столь поздний визит, господин Кальман. Меня зовут Йозеф Бюркель. Я…
ИМРЕ КАЛЬМАН (довольно грубо). Знаю! Мне казалось, что с вашим человеком мы решили все вопросы!
ВЕРА (касаясь руки мужа). Дорогой, господин рейхскомиссар пришел в наш дом с роскошной корзиной цветов для меня.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Это весьма любезно с его стороны.
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Ерунда. Говорят, цветы украшают женщину, но в случае госпожи Кальман, эта формула лишается всякого смысла. (Имре Кальману) Я не задержу вас. Признаться, устал смертельно.
ВЕРА. Может быть…
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Нет-нет, моя госпожа, не беспокойтесь обо мне, я настаиваю.
Вера удаляется.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Таможенные чиновники пару часов тому назад закончили досмотр наших вещей.
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Мне доложили. Собственно, вы подданный Венгрии. Формально, иностранный гражданин. Вопрос решен. И я, разумеется, не намерен мешать вам, господин Кальман. Хотя вы прекрасно понимаете, что довольно слова моим адъютантам, стоящим за этой дверью и …
ИМРЕ КАЛЬМАН. Тогда зачем вы здесь, господин Бюркель?!
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ (задумавшись). Считайте, что мне хотелось познакомиться с вами лично, с человеком, позволившим себе отказаться от звания «Почетного арийца», с композитором, чью «Княгиню чардаша» обожает сам фюрер! Не понимаю… Как вы могли отказаться от личных гарантий рейхсфюрера, который обещал вам и вашей семье полную безопасность?! Доходы от всех ваших постановок, в конце концов. От вас даже не требовалось возвращаться в Германию, тем более что отныне и навсегда Австрия – ее неотъемлемая часть.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Австрия, Вена, всегда была самим олицетворением свободы, здесь она просто витала в воздухе!
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Понимаю, о чем вы, господин композитор… Знаете, и свободно плавающему кораблю приходит время причалить к родному берегу, не так ли? ... Не понимаю, не понимаю, что еще нужно композитору?! Творите!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Я уже попытался ответить на ваш вопрос, сударь, пусть и завуалированно. По сути, мне необходимо одно.
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Что?
ИМРЕ КАЛЬМАН. Что бы мне не толковали, какую именно музыку я должен услышать в своей голове. Скажу прямо: композитору, как и любому художнику, необходима свобода творчества. Вена научила весь мир танцевать вальс. Вальс! Понимаете?! (Бюркель смотрит на Имре Кальмана с недоумением) Его невозможно танцевать под скандирование, под лозунги…
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ (обрывая Имре Кальмана). Вы знакомы со словом Божьим?!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Отчасти, господин Бюркель.
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Помните в Ветхом завете: «Всему свое время и всякой вещи под небом…»
ИМРЕ КАЛЬМАН. Вы хотите сказать, что пришло время… (с явным нежеланием произносить следующее слово) убивать?!…
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ Во всяком случае, в музыке нынче время маршей, а не вальсов, господин композитор! (осматривая комнату) У вас роскошный особняк… Вы ведь понимаете, что он перейдет Рейху… Неужто не обидно?!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Обидно.
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Несмотря ни на что, мы дали вам шанс… (после паузы) И все-таки вальс?!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Однозначно!
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ. Доброго пути, господин Кальман.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Мое почтение.
Йозеф Бюркель направляется к двери. Его адъютант, слыша
приближающиеся шаги, открывает дверь. Йозеф Бюркель останавливается у порога.
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ (смотря в пол). И все же, Имре, чем вальс лучше марша?
ИМРЕ КАЛЬМАН. Все так просто, мой господин: под марши ходят строем, а танцуя вальс, смотрят друг другу в глаза. В вашем новом рейхе больше нет места для взгляда глаза в глаза!
ЙОЗЕФ БЮРКЕЛЬ (нарочито злобно смотрит в глаза Имре Кальмана. После небольшой паузы). Честь имею!
Йозеф Бюркель удаляется. Имре Кальман подходит к окну. Слышится звук дождя. Входит Вера. У нее в руке тарелка с бутербродами. Она кладет ее на столик, подходит к мужу и обнимает его сзади.
ВЕРА. Дождь. Какая прелесть!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Для нас он всегда был символом удачи.
ВЕРА. Что он хотел?
ИМРЕ КАЛЬМАН. Увидеть свободного человека. В его окружении, это нынче большая редкость.
ВЕРА. Он ведь не навредит нам?
ИМРЕ КАЛЬМАН. Он давно бы уже это сделал, будь у него такая возможность.
ВЕРА (подходит к столику и берет бутерброд). Я жутко проголодалась! Присоединяйся, прошу тебя… Помнишь ли ты, друг мой, какой голодной нищенкой я была десять лет тому назад? (Имре Кальман берет бутерброд с тарелки) Ты приходил на репетиции «Герцогини из Чикаго» всякий раз с бутербродами, и всякий раз я объедала тебя.
ИМРЕ КАЛЬМАН. В «Ан-дер-вин» … Господи, как будто бы это было вот только буквально вчера! ... Зато это давало мне возможность оставаться в форме!
ВЕРА. Каков хитрец! Я-то была уверена, что это от жалости к вечно голодной молоденькой актрисе… (смеются) Помнишь, как ты ругался с Губертом из-за сокращения моей роли? ... Все мимо! Не вышло из меня «Королевы чардаша»!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Зато из тебя вышла прекрасная жена и замечательная мать. Знаешь, любимая, это ведь не самые плохие роли на сцене жизненного театра… (откусывая бутерброд) М-мм, вкусно.
ВЕРА. Первич – огромная удача моей карьеры жены!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Часто в финале оперетт герои пьют шампанское. Ни один драматург не написал еще сцену, где король оперетты перед побегом жует бутерброд с ветчиной в два часа ночи.
ВЕРА. Потому что оперетта должна дарить сказку. А жизнь – далеко не сказка. Впрочем, еще не финал, жизнь продолжается, да и драматург такой найдется, поверь мне, милый… (после паузы) Посмотрю, нет ли в закромах Первич чего-нибудь спиртного.
Вера удаляется. Имре Кальман закрывает верхнюю крышку рояля.
Через какое-то время появляется Мария Первич.
В ее руке поднос с парой бутылок коньяка, двумя рюмками и закуской.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Мария, бог мой, почему вы не прилегли?
МАРИЯ ПЕРВИЧ (здесь и далее с небольшим акцентом). Куда уж?!... (ставит поднос на рояль) Какая тишина!
ИМРЕ КАЛЬМАН. У вас еще есть дела?
МАРИЯ ПЕРВИЧ. Какие тут дела по моей части?! Еще совсем недавно в этом доме гостей было, хоть отбавляй. Да и мне присесть минутки не находилось. Кругом шум да веселье… Где они все?!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Да, министры, критики, клерки из банка… А настоящих друзей было мало.
МАРИЯ ПЕРВИЧ (наливая коньяк в два бокала). Таких как тот господин. Ну тот, что знаменитый писатель.
Мария Первич протягивает бокал Имре Кальману, тянется за вторым бокалом. Вдруг сцена празднично освещается. Мы слышим звуки патефона. Голоса гостей звучат из других комнат особняка. Сцена наполняется атмосферой праздника. Из-за спины Марии Первич возникает фигура Эриха Ремарка с сигарой в руках. Мария протягивает Эриху Ремарку бокал. Звуки становятся чуть тише.
ЭРИХ РЕМАРК. … Вот такая у меня проблема, дружище. Все же я любил ее, и чувствую свою ответственность.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Вы правы, Эрих. Правы, и невероятно благородны в своем порыве… Конечно, вы уже не настолько молоды, чтобы бегать за женщинами, но всем известно, какой вы ловелас. И тем не менее, вы помните прошлое, помните долг.
ЭРИХ РЕМАРК. Ну, и вам еще не время волочиться: я ведь видел эти восторженные взгляды в ложах нескольких театров Европы… Однако вы безумно влюблены в вашу Верушку. И это прекрасно, Имре, поверьте. Именно такой, заполняющей все сердце любви мне не хватает.
Мария Первич выставляет закуски с подноса на рояль,
у которого расположились Имре Кальман и Эрих Ремарк.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Она у вас еще впереди, даст Бог! Вот только с Ильзой… Не знаю даже, что посоветовать, чем помочь?!
Входит Вера. На ней нарядное платье. Она с удивлением смотрит на Марию Первич.
ВЕРА. Вы по обыкновению решили уединиться, господа?
ЭРИХ РЕМАРК. Вы прекрасны сегодня, Вера, впрочем, как всегда! (Вера признательно наклоняет голову в сторону)
ИМРЕ КАЛЬМАН. Я не знаю и одного из десятка твоих гостей, да и не так часто Эрих выбирается из Швейцарии.
ЭРИХ РЕМАРК. Вам удалось собрать весь цвет Вены, дорогая Вера. Они влюблены в музыку Имре.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Боюсь, добрая половина из них не отличит ноту «до» от австрийского шиллинга.
ЭРИХ РЕМАРК. Поэтому мы и сбежали сюда. Здесь, у этого роскошного рояля не пахнет лицемерием и фальшью.
ВЕРА. Не стану вам мешать. (делает шаг к двери, останавливается). Мария, послали бы с подносом кого-нибудь из слуг. У вас на кухне работы невпроворот.
МАРИЯ ПЕРВИЧ. Господа меня не беспокоили. Проходила мимо, смотрю, а гостю вашему и закусить-то нечем. Он, видать, не дурак выпить, этот господин.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Мария!
ВЕРА. Между прочим, Мария, это не просто наш гость, это лучший писатель Европы!
МАРИЯ ПЕРВИЧ (забирая поднос и направляясь к выходу). Подумаешь, а я вот лучшая кухарка Европы.
Все смеются.
ВЕРА. Это истинная правда!
МАРИЯ ПЕРВИЧ (Эриху Ремарку). А вы, молодой человек, женились бы второй раз на свой бывшей, ну как это фик… фик…
ИМРЕ КАЛЬМАН. Фиктивно?
МАРИЯ ПЕРВИЧ. Ну да…
ЭРИХ РЕМАРК. А что?! Это мысль! Я подумаю. Вы умница, Мария!
ИМРЕ КАЛЬМАН. Воистину, все гениальное просто!
МАРИЯ ПЕРВИЧ. И простите меня, господин хороший, я все больше на кухне, по-немецки не очень. Уж, не серчайте. Венгерка я. (удаляясь) Как говорится, каждая сосна своему бору шумит.
ЭРИХ РЕМАРК. Вот это я называю харизмой!
ВЕРА. Мы нашли ее в Будапеште, после нескольких неудачных попыток. Она изумительно готовит, значительно лучше нашей прежней кухарки.
ИМРЕ КАЛЬМАН. И значительно больше получает.
ЭРИХ РЕМАРК. Мне трудно это оценить: последние годы я гораздо больше пью, нежели ем. Вот коньяк у вас отменный, это правда.
ВЕРА. Простите мне мое женское любопытство, Эрих, мне трудно оставить вас, не узнав: что за совет дала вам наша Мария?
ЭРИХ РЕМАРК. Моя Ильза, вы ее не знали, Вера, осталась в Германии. Семь лет назад мы расстались, но поддерживаем дружеские отношения.
ИМРЕ КАЛЬМАН. У Ильзы проблемы со здоровьем.
ЭРИХ РЕМАРК. Да, но дело не только в этом. Ситуация в стране после моего отъезда стала еще хуже. Ильза – человек внутренне крайне свободный. Ей тяжко. Вот я и ищу способ вывести ее из страны пока это еще возможно. Так мне легче будет поддержать ее.
ВЕРА. Буду молиться за вас и за нее, Эрих… Мужчины, я надеюсь, вы еще выйдете к гостям… Боже, какие же вы разные, и какие великие?!
Вера выходит из комнаты. На время голоса гостей и музыку мы слышим чуть громче. Звучит знаменитый «Вальс любви» из оперетты Кальмана «Графиня Марица»
ЭРИХ РЕМАРК (прислушиваясь). О! Это же великий Кальман?
ИМРЕ КАЛЬМАН (смеется). Представьте себе, друг мой, порой я вынужден слушать это и дома.
ЭРИХ РЕМАРК. Не знаю, насколько велик я сам, но Вера права, мы по-разному видим этот проклятый мир. В этом мы антиподы.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Но мир этот, как известно, и держится на этом самом единстве и борьбе противоположностей. Правда, бороться нам с вами, вроде как, незачем…
ЭРИХ РЕМАРК (прислушиваясь к тому, как веселятся гости). Среди ваших гостей много совсем еще молодых парней. Они слушают арии из ваших оперетт, Имре, они танцуют и полны сил. Но как знать, возможно через год, два или три, они будут лежать в грязи под Варшавой или Мадридом. А генералы будут докладывать этому ефрейтору-недоноску о том, что все идет по плану… Господи, какой ужас: я воевал с этим неудавшимся художником в одной армии!
ИМРЕ КАЛЬМАН (отходит к окну и некоторое время смотрит вдаль). Вы значительно моложе, Эрих, но в отличие от меня, заглянули в самую бездну войны. Вам удалось вытащить оттуда горькую, но честную правду. Ваш роман в свое время стал откровением. Моя же миссия дарить людям иллюзию счастья, свет через музыку. Я обманщик, и осознаю это. Но, если вам кажется, что мне не дано почувствовать надвигающуюся катастрофу, то вы глубоко ошибаетесь.
ЭРИХ РЕМАРК (наливая коньяк Имре Кальману и себе). Я не хотел вас обидеть, дружище. Да вы и сами это знаете. (делает приличный глоток) Ваши герои пьют шампанское в третьем акте и женятся под аплодисменты публики, а мои мальчишки в это время захлебываются от собственной крови в воронке от снаряда. Вы даете им обезболивающее, Имре, я – режу без наркоза.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Но без этого «обезболивающего», друг мой, они сойдут с ума еще до того, как попадут в эти воронки. Человеку нужна надежда, Эрих! Если убрать из жизни сказку, останется только бойня.
ЭРИХ РЕМАРК. А нужно ли? … Нужно ли человеку обезболивающее, если болезнь нельзя вылечить?! Нужна ли ему надежда в виде таблетки лжи?! (после паузы). Мне ведь есть с чем сравнивать, Имре. Я о Германии: тогда и сегодня. О, эта спесь, эта особая миссия, этот особый путь! И куча врагов вокруг… Мои соплеменники рвались поработить Францию. Молодые новобранцы, не имевшие опыта военной службы, были уверены, что она падет недели за три, не иначе… Большинство из них либо не вернулись домой, либо вернулись калеками: руки, ноги, глаза… Главное, психика. Но их еще можно понять: загаженное пропагандой сознание. А наша интеллигенция, сливки общества, цвет нации: художники, просветители, научные черви?! … 93 немецких интеллектуала подписали тогда Манифест «К культурному миру». Знаете, что утверждалось в нем?! Оказалось, что Германия не несет никакой ответственности за развязывание войны. Никакой, Имре! И далее, цитирую по памяти (Эрих Ремарк делает напряженную мину): «Давно подстерегавшие на границах враждебные силы с трех сторон накинулись на наш народ». Как вам?! И это «лучшие» люди несчастной Германии.
Проблема в том, что все то, о чем я говорю и пишу не осталось в прошлом, не стало историей… Все повторяется. Этот берлинский карлик возомнил себя новым Наполеоном. У него сегодня есть все для этого: армия, деньги олигархов, и что всего важнее, идеология. Он играет на низменных чувствах человека. Чего жаждет каждый из нас? Величия. Для нас с вами, Имре, оно выражается в признании поклонников: люди слушают вашу музыку, читают мои романы.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Может быть, может быть… Но не все обладают талантами, да и не должны.
ЭРИХ РЕМАРК. Именно к этому я и веду. Когда отсутствие твоего собственного, личностного величия нивелируется величием твоей страны, это успокаивает, умиротворяет, что ли. Ты часть огромной системы, за которой мощь государства. Это же так просто и так здорово, когда для собственной значимости не нужно делать ровным счетом ничего! Никто не задается вопросом: а зачем, зачем нам новая территория, почему мы должны находить свою смерть за сотни километров от родного порога?! Не защищая этот самый порог, а переступая чужой?! Новые фюреры Германии делают все, чтобы одурманить простолюдина, а лучше еще и увеличить его популяцию. С люмпенами и маргиналами гораздо проще: куска хлеба им хочется и примитивного зрелища, а не высокой литературы и хорошей музыки. Мы с вами, дружище, последние из могикан: скоро наступит время особей, не читающих книг и не танцующих вальсов. Им нужны будут только марши и четкие указания, кого сегодня считать врагом. Людей все меньше, людей с интеллектом! Но и те, что еще держатся в седле, опасны для такого режима. Они способны, страшно сказать, думать. А значит, и делать выводы. Они способны созидать, творить, рефлексировать, черт побери.
Проблема в том, что оружия сегодня больше, да и стало оно совершеннее. А значит, еще больше людей отправятся кормить червей, а кому-то будет суждено выжить и всю оставшуюся жизнь провести в зависти к тем, кто остался на поле боя.
А все потому, что один человек, превратившийся в животное, хочет убить человека в миллионах людей, во всем человечестве!
Ну, что скажете? У вас как у композитора найдется нота оптимизма, Кальман?
ИМРЕ КАЛЬМАН (задумавшись на время). Как большой любитель собак, могу разве что заступиться за животных. Человек, тоже животное, Эрих, и свое особое место в этом мире занимает именно за счет того, что имеет более развитый мозг, умеет говорить, чувствовать. Однако неоспоримый факт в том, что ни один вид не убивает себе подобных, каким бы хищным он ни был, и ни одно животное не вызывает такого страха, как человек,
так как он существо способное любить.
ЭРИХ РЕМАРК. Нет, мой мудрый друг. Дело в том, что еще гораздо больше способности любить, в человеке развита способность ненавидеть. Да и любовь, все больше становится привилегией избранных.
ИМРЕ КАЛЬМАН. Как ни горько это признавать, вы правы.
ЭРИХ РЕМАРК. Тогда зачем все то, чем мы занимаемся с вами?! Ваши оперетты, мои романы?! Зачем, если пропагандисты Геббельса способны за день вычистить из человеческого мозга все то, что я или вы вкладывали в него годами своего творчества?! (делает еще один внушительный глоток коньяка). Мне казалось, если показать грязь, кровь, бессмысленность войны – люди ужаснутся и никогда не возьмут в руки оружия… (несколько потерянно) Я ошибся…
ИМРЕ КАЛЬМАН. Мой милый Эрих, дело не в качестве их продукта, пропагандисты работают с массами, мы с избранной публикой. Даже мои лайт-опера не для всех, что уж говорить о ваших книгах?!... Но если я начну писать марши, а вы – романтизировать войну на листе бумаги, то чем, чем мы будем отличаться от них?!
ЭРИХ РЕМАРК (задумчиво). Но это не повод предавать их…
ИМРЕ КАЛЬМАН. Кого, простите?!
ЭРИХ РЕМАРК (после паузы). Сейчас где-нибудь в Лондоне, Берлине или Москве семнадцатилетние мальчишки сидят на лавочках скверов, спорят о литературе, музыке, живописи и мечтают о чем-то светлом. Они даже не подозревают, что через какое-то время их погонят на бойню…
ИМРЕ КАЛЬМАН. Мы с вами не в силах остановить генералов, Эрих!
ЭРИХ РЕМАРК. Да, слова и вальсы бессильны. (слышится голос кого-то из гостей: «Здоровье хозяйки этого гостеприимного дома!») Во всяком случае тогда, когда мы слышим вой снарядов, вся литература превращается в кучку сухого пепла, а звуки музыки заглушают канонады. Единственное, что действительно имеет значение в этом мире – это (открывает вторую бутылку) бутылка хорошего кальвадоса, или вот коньяка, как у нас с вами… Ну и человек рядом, разумеется, из тех, кто не выстрелит тебе в спину. (разливает коньяк) Ваше здоровье, друг мой! (после паузы) Мой роман о той войне не предотвратил новую – она медленно и верно стучится в дверь каждого из нас.
На фронте вместе со мной воевали Алан Милн, Джон Толкин, Хем, наконец… Как вам компания?! Никто из нас словом своим ничего не исправил! Сегодня на моей Родине сжигают мои книги. И ладно бы только мои: сжигают труды Манна, Фрейда, Цвейга…
ИМРЕ КАЛЬМАН. Вы и здесь в прекрасной компании. Какое счастье, что вас там нет… Мир сошел с ума!
ЭРИХ РЕМАРК. О, да! Там, где начали жечь книги, рано или поздно дойдут и до людей.
ИМРЕ КАЛЬМАН (после паузы). Возможно, в чем-то вы и правы, друг мой. Но писать нужно, и все что нам удалось сотворить не было напрасно. Когда человеку страшно, он не цитирует философов, ему нужны простые образы, образы тех парней, что стали героями ваших литературных трудов, Эрих. Пусть мысленно, но солдат, сидя в окопе вспомнит о них, увидит и себя героем какого-нибудь романа, а кто-то тихонечко насвистит простую мелодию: колыбельную, что напевала мама, или то, к чему привыкло ухо в родных краях. Может быть, это будет вальс: Штрауса или Легара... А станется, и мой… Эпоха войн пройдет, обязательно пройдет, а искусство – единственное, что нельзя отобрать у человека насильно! (выпивает) Вот послушайте…
Имре Кальман садится за рояль и начинает негромко наигрывать одну из своих мелодий. Постепенно голоса гостей утихают, и мы слышим чистую мелодию маэстро. Потом к ней присоединяется гул и звуки сирены.
ЭРИХ РЕМАРК. Слышите? Это аккомпанемент к нашему веку, Кальман! Он заглушит любую вашу ноту…
Имре Кальман продолжает играть. Освещение сцены постепенно становится таким, каким оно было в начале действия, за окнами видны световые вспышки. Постепенно образ Эриха Ремарка растворяется в темноте. Имре Кальман пытается играть все громче и громче, но звуки сирены все настойчивее перебивают его. Постепенно и сам он погружается в темноту сцены.
3. Allegro con fierezza
Апрель 1945 года. Та же комната в особняке Кальманов, который временно стал пристанищем для раненых советских бойцов. Комната не полностью освещена. Рояль несколько смещен в сторону, на нем чехол. На чехле медицинские принадлежности. Здесь же стоит койка со спящим раненым. На стене висят те самые часы, что так и не взяла с собой во Францию чета Кальманов. Однако часы стоят.
Открывается дверь. Анна вместе с Марком вкатывают в комнату койку. Марк делает это одной левой рукой, потому что правую ему ампутировали.
АННА. Ну, Марк, выбирай место. Ничего не поделаешь, все помещения забиты ранеными. Сам видишь, сколько тяжелых. Не в операционную же тебя класть?! Тут у нас боец с черепно-мозговой. Думаю, поладите. Ты не буди его, пусть спит, ему сейчас полезно спать. (почти шепотом) Ослеп он, бедняжка. Даже местный профессор оказался бессилен.
МАРК. Да, все одно: мне ночь переспать, а завтра – вольная птица.
АННА. Войне конец… Не верится. Ты уж извини, у нас тут самообслуживание, да и ты, слава богу, окрепчал. Обидно, что вот так, в самом конце-то?!…
МАРК. Обидно, что Берлин брать не мне.
АННА. И без тебя справятся. Отвоевался уж…
МАРК. Судьба... Спасибо тебе… Если бы не ты…
АННА. Опять на «ты», сержант?
МАРК. Но мы тут одни (смотря на койку со спящим раненым). Почти одни.
АННА. Да, кстати, тут в коробках перевязочный материал, спирт и прочее. Смотрите, отвечаете головой! Завтра утром майор проверит.
МАРК. Ну разве что спирт. И то, если (смотрит на китель, висящий на стуле рядом с койкой) рядовой пьющим окажется.
АННА (грозя рукой). Я тебе!
МАРК (обнимая Анну). Буду вспоминать тебя… вас… Никогда не забуду.
АННА (пытаясь вырваться). Пусти, сержант, не порть…
МАРК. Чего?
АННА. Сложившихся хороших отношений.
МАРК (снова прижимая Анну к себе). Завтра меня здесь не будет.
АННА. И что с того?!... Давай по чести, солдат: у нас ведь не любовь?!...
МАРК. Вот это поворот! Нет, разумеется.
АННА. Слова не мальчика, но мужа. Тогда к чему, какого лешего? ...
МАРК (напевая в самое ушко Анны). «Частица черта в вас, в сиянии ваших глаз…». И потом, это некрасиво с вашей стороны, отталкивать молодого мужчину, лишенного руки в боях за освобождение Родины и народов Европы.
АННА. Не ерничай, парень. Оттолкнешь тебя, как же… Ишь, какая рука крепкая!
МАРК (прижимая Анну к двери). Анюта… Какие у вас глазки! Анютины...
АННА. Ты это только сейчас, в полумраке, разглядел?! Я закричу.
МАРК. Кричи…те. Только тише.
АННА. Мы можем разбудить бойца.
МАРК. Тогда не кричите. (целует Анну в щечку. Затем оборачивается и смотрит в сторону койки с раненным бойцом) Тем более ты сказала, что ему полезно поспать. Да и если он проснется…
АННА. Какой же ты циник!
МАРК (шепотом в самое ушко Анны). Ты сама сказала, что он незряч... Война любого сделает циником…
АННА. Балагур. Вот пожалуюсь майору и проведешь ты эту ночь не в таких роскошных апартаментах.
МАРК (задорно). Я не балагур, а будущий композитор. Возможно, что и знаменитый, а то и гениальный. Так что, ты упускаешь шанс прикоснуться к истории.
АННА. Дурачок, ты же забудешь меня уже через пару дней.
МАРК (целуя Анну в носик). Через пару дней?! А ты меня?
АННА. А я еще раньше. Пусти!
МАРК (целуя Анну в шею). Анюта…
АННА. Анна Михайловна… Я тебе в матери гожусь. Пусти, шебутной! Вправду ведь закричу.
МАРК (отпуская Анну). Вот это сейчас было на удивление вовремя.
АННА (приобняв парня). О чем это ты?
МАРК (вновь притягивая Анну к себе). Я мог бы завтра уехать, так и не узнав имени твоего отца.
АННА (резко взяв парня за руку). Ну все, хватит, это плохо кончится! Пусти!
МАРК. Погоди, не сердись.
Слышатся крики: «Доктора! Доктора!» Анна пытается оттолкнуть Марка.
АННА. Пусти же!!! (наконец-то ей удается оттолкнуть Марка) Надо бежать. (Приводит себя в порядок. Затем берет руку Марка и прикладывает к щеке) Мальчишечка… (отпускает руку Марка)
МАРК (поднеся руку к носу, улыбаясь). Я не буду мыть ее… (саркастически) Пару дней.
АННА Прощай, сержант. Храни тебя Бог.
Анна выходит из комнаты.
МАРК. Прощайте, товарищ старший лейтенант медицинской службы. (Марк включает часть освещения так, чтобы не беспокоить раненого солдата. Смотрит в окно) Красота какая! Вена… С ума сойти! В этом городе Кальман писал свою музыку, гулял по этим улицам, жил в одном из этих домов… (рассматривает лепку на потолке) Живут же буржуи! Как в музее, честное слово, ни дать ни взять «Эрмитаж» … Который день здесь, а все диву даюсь. (Ударяется боком о зачехленный рояль) Черт! ... Это-то здесь откуда?! (пытается убрать с чехла коробки и какие-то медицинские склянки, снимает чехол) Какой красавец! «Стейнвей и сыновья». Мечта, а не рояль!
Марк находит табурет, садится за рояль и осторожно открывает крышку, какое-то время смотрит на клавиатуру боясь прикоснуться, потом пытается одной рукой робко и тихо наигрывать что-то из Кальмана. Вдруг он слышит голос: «Кто здесь? Анна Михайловна, вы?» Марк на мгновение узнает знакомый голос, но еще не осознает, что это Азиз. Он продолжает играть. Затем останавливается, оборачивается, и только сейчас осознает, что вот этот потерявший зрение боец, не кто иной, как его друг детства Азиз. Марк не в силах вымолвить и слова. Он продолжает играть.
АЗИЗ. Возьмите фа-диез… Там, в басу. Не мучайте инструмент! (Марк пытается исправиться. Играет увереннее) О-оо, ну никакая это не Анна Михайловна. (Азиз с трудом садится на край койки) Узнаю, узнаю почерк. Левая рука, как всегда, звучит глухо… А где правая? Правая-то где, музыкант?!
МАРК (встает из-за рояля, становится на колено перед койкой и обнимает Азиза). Азизка, родной!
АЗИЗ (обнимая друга). Марик! «Вот это поворот»?
МАРК. Еще какой! У тебя все-таки идеальный слух…
АЗИЗ (понимая на ощупь, что у Марка нет правой руки). О боже!
МАРК. Ничего, не самый страшный случай. (притягивает табурет к койке Азиза, садится) Ты-то как сюда попал? Где служил? Азизка! Прям не верится, что это ты… Дорогой ты мой! Ну, давай, рассказывай.
АЗИЗ. Да в августе 41-го, как проводили вы меня, отвезли нас, как полагается, в учебку, под Саратов. Выучили на сапера. Потом попал на Юго-Западный, отступали к Волге, тяжко было. Нет, физически еще ничего, но страху натерпелся… Потом уже эта мясорубка в Сталинграде: бились в самом центре города, за каждый дом бились – как выжил, до сих пор не знаю: легкое ранение в ногу не в счет. А сейчас вот что ни ночь белый окровавленный снег снится… И прям пар от него… пар… (после паузы) В 43-м форсировали Днепр. Это уже «Второй Украинский» стало быть. Тогда и от матери письмо пришло: похоронку она на отца получила…
МАРК. Черт! … От моего третий год никаких вестей. И с дедом никакой связи.
АЗИЗ. Все лучше, надежда есть. Надежда, Маркуша, великая вещь (видно, как Марк борется со слезами)
АЗИЗ (после паузы). О чем это я?!... Ну вот, освобождал Молдавию от фашистской гниды. А потом пошло-поехало: Румыния, Болгария… Осенью прошлого года – Белград.
МАРК. А сюда, сюда-то как попал?
АЗИЗ (пытаясь смеяться). Как и все, с поля боя. Фугаска 250-я неудачно взорвалась в пригороде Вены. Десятка полтора ребят насмерть, мне башку проломило. Три операции, последняя позавчера. В глазах ковырялись. Надежды, увы, нет, хотя врут, что зрение вернется. Нужно время, твердят. Но я тут услышал, как хирург с коллегой говорили…
МАРК. У тебя идеальный слух…
АЗИЗ. Да что мы все обо мне. Сам-то какие пути-дорожки протоптал? Четыре года – срок немалый.
МАРК. Начинал в Гороховских лагерях. Слышал о таких? (Азиз отрицательно качает головой) Это под Владимиром. Артиллерист я. Зимой 41-го бросили столицу защищать. Где-то у Клина поцарапало мне руку. Да, Азизка, ту самую. Не сложилась у нее судьба: еще с Лидкиной задницы повелось (оба смеются) … Госпиталь в Ногинске спас меня от неминуемой гибели. В 42-м перекинули на Волховское. Тяжко было: леса, болота, знаешь, позиционные бои. По весне, как снег начал таять, слякоть, вечно по колено в дерьме. Война, она же не только в боях… Неделями порой в палатках, землянках… Без информации, без понимания, что будет завтра… Война есть, а ничегошеньки не происходит.
АЗИЗ (задумчиво). На фронте без перемен.
МАРК (после паузы). Как блокаду пробили, двинулись через Прибалтику сюда, в старушку-Европу. За Будапешт бился. Кто бы мог представить, что мне, простому советскому комсомольцу придется воевать с немцем на Родине своего кумира?! Гнать его поганца оттуда. Вокруг война, кровь, а я счастлив! Понимаешь, друг, счастлив! Неловко, неудобно, неправильно, а вот счастлив, и все тут.
АЗИЗ. Счастье всегда уместно.
МАРК. Ты думаешь?!... Недолгим оно оказалось. Добил фашист руку мою здесь в Вене у самого Хофбурга … Очнулся, лежу, смотрю, красота вокруг: небо, архитектурный рай, прям как у нас в Ленинграде, дворец величественный по правую руку от меня… А руки… руки-то и нет… Второй раз очнулся уже здесь…
АЗИЗ. Это ужасно.
МАРК. Да брось ты! Рука. Что рука?! Одной больше, другой меньше. Я тут такого насмотрелся! Ты вот теперь как?!... Литинститут…
АЗИЗ. Ничего, Ремарка я помню почти наизусть. Почти каждую строчку. Странная особенность моей памяти. Он писал, что на войне самое главное не стать зверем, не потерять человека в себе, и чтобы рядом был тот, кто не выстрелит тебе в спину. Мы вроде бы выжили, родной ты мой человек, сохранили себя…
МАРК. Помнишь, как ты начал читать мне Ремарка, там в нашем дворе на Моховой? «Я молод, мне двадцать…» … Ну, про то, что кто-то настраивает народы друг против друга, и люди покоряются чужой воле.
АЗИЗ. Надо же, и твоя память в порядке.
МАРК. Что там дальше?
АЗИЗ. Дальше… (какое-то время пытается сосредоточиться) «…Я вижу, что лучшие умы человечества изобретают оружие, чтобы продлить этот кошмар, и находят слова, чтобы еще более утонченно оправдать его…»
МАРК (перебивая друга). Я только сейчас понял, как все это страшно!
АЗИЗ (после паузы). Да, нелегко тебе музыканту будет без руки...
МАРК. Ерунда! Консерватория мне, по любому, не светит. А в «Колизее» и без меня найдется кому лабать.
АЗИЗ. Лабать?
МАРК. Ну играть, (смеется) литератор ты хренов.
АЗИЗ. Ой-ой-ой, а вот ты знаешь, что у Равеля есть концерт для фортепиано с оркестром для левой руки?
МАРК. Заливаешь?!
АЗИЗ. Он написал его для друга, австрийского пианиста, тот потерял руку в Первую мировую.
МАРК. Как занятно повторяется история. Вот только музыку ты для меня не напишешь.
АЗИЗ. Музыку ты вполне можешь написать и сам. Кстати, помнится, ты же как-то насвистывал мне вальсок собственного сочинения.
МАРК (встает, идет к роялю) Да, было дело… (стоя наигрывает то, что мы уже услышали в первой сцене, плюс еще несколько фраз)
АЗИЗ. И это все?!
МАРК (удивленно-обиженно). Так это же мууузыка!!!
АЗИЗ. Вот я напишу роман. Настоящий большой роман. Для тебя. О тебе. О нас. Об этой страшной войне. Если история знавала глухого композитора, почему не может быть слепого писателя?! Скажи?! ...
МАРК. А ты стал оптимистом.
АЗИЗ. Нет, Маркуша, нет, я лишь заставляю себя искать свет, гоню темноту из башки своей, борюсь с отчаянием как с фашистом. Как писал Ремарк: «мы шутим не потому, что нам свойственно чувство юмора, нет, мы стараемся не терять чувство юмора, потому что без него мы пропадем». У меня та же история, только с оптимизмом.
МАРК. Выше нос, Азизка, еще не вечер! Ты же сам рассказывал мне о героях, которые просто хотели выжить… Мы выжили, дружище, мы живые! Войне ни сегодня-завтра конец! Все самое страшное позади!
АЗИЗ (после внушительной паузы). Кто бы мог подумать, что иногда выжить страшнее, чем погибнуть…
МАРК (встает. Идет к окну. Слышен звук дождя). Есть еще женщины.
АЗИЗ. Ты знал, что Лена Половинкина погибла?
МАРК (пауза). Как это случилось?
АЗИЗ. По дороге в эвакуацию. Их поезд попал под бомбежку.
МАРК. Проклятая война… Почему люди не могут обойтись без нее, Азиз?!
АЗИЗ. Мне кажется, война… она от ненависти, злобы, даже зависти, что живет в человеке… В Болгарии дело было… Зашли мы, освободители, в село одно. А местные, как бы сказать, не в восторге от нас. В доме, где мы с товарищами расквартировались, хозяйка, молодая женщина, так, знаешь, открыто заявила, мол по мне один черт, что фашисты, что коммунисты. Парней, понятно, задело: поволокли ее на пол… Ну она баба крепкая, начала вырываться, побежала из дому. Наши за ней… Я последним из избы… Когда добежал, гляжу, уже орет несчастная на сеновале. Меня в оторопь: понимаю, бойцы до женщин голодные – война, но нельзя, нельзя же вот так, по-скотски… Короче, стал я стрелять. В воздух, конечно. Говорю, братцы, да что же вы творите, изверги? Мы же своих матерей, сестер дома оставили… Кто-то донес после. Вызвали к особистам. А там разговор один… Короче, били, страшно били, особенно один, мордастый такой… Ты, говорит, черножопый, у меня в штрафбате сгниешь. Хорошо замполит наш… Душевный был дядька…
МАРК. Да, всем нам несладко пришлось, особенно после «Ни шагу назад!» …
АЗИЗ. Я к чему это вспомнил? … Даже не знаю, поймешь ли ты меня… Пришлось мне как-то раз в Сталинграде в рукопашном с немцем драться… Бились долго. И вот луплю его что есть мочи, и понимаю, что передо мной враг, что землю я свою, державу защищаю, что дело мое правое… И от него мне досталось, сопротивлялся до последнего фриц, достойно держался – Бог свидетель. И вот думаю я сейчас, он ведь просто хотел жить, он тело свое человеческое спасал, а я Родину… Но знаешь, страшно сказать: в немце том не было той ненависти ко мне, той злобы, что была у того… мордастого. Он просто пытался выжить.
МАРК (после паузы). Когда я первый раз убил немца, я стал бить его труп ногами. Не знаю до сих пор, что это было, почему я так поступил?! Конечно, он враг, но он еще и человек, чей-то сын или муж… Может быть именно тогда, придя в себя и ужаснувшись, я и изгнал из себя зверя?!... Война эта, видать, все худшее в нас обнажает… Да и все лучшее тоже… Мы все разные, Азизка. Мы, люди, разные. Да и война войне рознь.
АЗИЗ. Будь проклята любая из них!
МАРК. А если, как наша, Священная?! Человек ведь должен защищать свой дом.
АЗИЗ. Должен, кто же спорит?! Но ведь для того, чтобы защищать, нужно чтобы кто-то напал на твой дом. Люди не должны вот так без причины биться друг с другом. Ну разве что из-за женщины… Помнишь, как мы дрались друг с другом из-за Ленки?
МАРК. А теперь ее нет… (после паузы) Так у тебя ничего не было на фронте-то?
АЗИЗ. Да, было, что я не мужик?! Первый раз с артисткой. Приехала к нам на передовую концертная бригада… Мы с ней о музыке часа полтора проговорили… Гармонист у них шибко фальшивил. Ну а потом уж… (после паузы) Тебе-то в этом деле полегче будет.
МАРК. Чего это?! Это я всю жизнь за девчонками бегал, на тебя, слава богу, они сами вешались. (призадумавшись) Или ты?!... Тебе, это… Прибор-то не задело? Функционирует?
АЗИЗ (смеется настолько сильно, насколько позволяет перевязка). Вроде бы в порядке.
МАРК (после паузы). А у меня тут с фельдшершей … не сложилось. Она правда тетка взрослая…
АЗИЗ (пропуская слова друга мимо ушей, уже серьезно и отрешенно). Говорят, мужчина любит глазами, а женщина ушами.
МАРК. Надо жить, Азиз! Надо, понимаешь! Тебе, чтобы написать роман, мне… чтобы читать тебе вслух… Надо! Черт возьми, мы прошли от дома нашего на Моховой до этого особняка в самом центре Европы, каждый день, каждый час рискуя жизнью… Гимнастерки наши пропитаны не только потом и солью, но и кровью. Да так, что вовек не отстирать! Все это не просто так! Ради ребят, что остались в земле, ради тех, кто ждет нас дома. Ради Ленки Половинкиной, светлая ей память! Надо! Ради литературы надо, ради музыки! Ради всего прекрасного, что еще есть на этой земле!
АЗИЗ. Но они не смогли остановить эту войну!
МАРК. Они?!...
АЗИЗ. Книги, музыка…
МАРК. Они не остановили ни одной войны. Боюсь, они не сильно пригодятся для этого и в будущем. Но вдруг, Азизка, вдруг?!... Да и встретились мы снова не случайно… (после паузы) Мы изрядно покалечены, но дружба наша стала еще крепче. Дружбу нашу никакая война не в состоянии ни убить, ни даже ранить! Найдем, где сгодиться. Я вот детишек музыке учить возьмусь. Да и тебе дело сыщется…
АЗИЗ. Сыщется… (после паузы) Ну хорошо, ты вот хотя бы мне почитать можешь, а я-то для тебя что?!... Бесполезный книголюб.
МАРК. А ты?!... (осматривается) Садись за рояль!
АЗИЗ. Что?!
МАРК. Вставай, говорят тебе! (ставит два табурета перед роялем и помогает Азизу подняться)
АЗИЗ. Что ты задумал?
МАРК. Садись сюда. Вот так… Мы будем играть вдвоем. Я левой рукой, ты – правой.
АЗИЗ. Господи, ты совсем не повзрослел, Маркуша, все такой же шкет с Моховой! Я же сто лет не играл, даже тогда, когда видел.
МАРК. Ты всегда прекрасно делал это с закрытыми глазами.
АЗИЗ. Ночь. Люди спят. Да и зачем?!...
МАРК. А мы потихонечку. Такой маленький концерт.
АЗИЗ. Сумасшедший. Кому это нужно?!
МАРК. Вспомни, как мы мечтали сыграть для всех… Это нужно, Азизка, всем, кто хочет жить нужно! Жить, созидать, творить, любить! Всему человечеству! (Марк начинает левой рукой наигрывать тихонечко музыку дуэта Эдвина и Сильвы из «Королевы чардаша») Знаешь?
АЗИЗ. Ага. (Азиз, вначале очень неуверенно, пытается подыграть) Человечеству, говоришь? Нет, дружище Марк, это нужно нам. Чтобы не сойти с ума… (играет увереннее) Кажется, получается?!
МАРК. Ну вот, хорошо… Здесь на октаву выше… Отлично.
Мелодия звучит неровно, осторожно. В этот момент на улице нарастает гул, звучит сирена воздушной тревоги. Друзья на мгновение останавливаются. Слышен топот и крики из коридора: «Спускаемся в подвал, ребятки! Ходячие, все вниз!».
Марк и Азиз продолжают играть.
АЗИЗ. А я переживал, что мы разбудим весь госпиталь.
В какой-то момент в комнату врывается Анна. В руках у нее бинты. Она смотрит на парней, явно хочет что-то сказать, но опускает руки и замирает.
За окнами виден свет зенитных прожекторов. Звук сирены усиливается, но парни продолжают играть. В какой-то момент, они звучат на равных: сирена и музыка Кальмана, местами сирена заглушает рояль. Марк смотрит на Азиза, Азиз в темноту перед собой. Анна закрывает лицо руками. Свет медленно уходит, оставляя лишь два луча: один над клавиатурой с руками парней, другой освещает циферблат остановившихся кальмановских часов. Внезапно сирена замолкает. Мелодия доигрывается в абсолютной тишине и темноте. За окнами начинается рассвет…
Занавес.
Авторские права защищены
Агентством Интеллектуальной Собственности Азербайджанской Республики.
Регистрационный номер 05/C-15674-26 от 02.10.2026