Голос без посредников

Источник: Литературная Россия. Бывают книги, которые читаешь не только глазами, но и слухом. «Песня путника» дагестанского кумыкского поэта Казима Казимова – из таких. На её страницах рядом стоят переводы известных мастеров слова и собственные версии поэта. Но самое интересное начинается там, где автор берётся переводить себя сам. Это уже не перевод в привычном смысле, а разговор поэта с самим собой на чужом языке – разговор, в котором он не может позволить себе ни неточности, ни фальши. Оригиналы в сборнике не приводятся, и это невольно задаёт разбору границы. Мы не можем судить о букве, о точности формальных решений – но зато отчётливо видим другое: творческий метод автора, его способ слышать собственный голос на другом языке и те потери, которые неизбежны для любого поэта, решившегося на такую попытку.

Автоперевод – странный и редкий жанр. Поэт здесь абсолютно свободен: он знает свой замысел изнутри, ему не нужно угадывать образ. И одновременно он жёстко ограничен: чужой язык не пускает дальше определённой черты, а мера владения им становится мерой возможного. Быть автором в переводе – значит обладать абсолютным зрением оригинала и оставаться заложником разности языковых миров. Это вечный компромисс между глубиной замысла и теснотой чужой формы.

Для тюркоязычной поэзии, переводимой на русский, этот компромисс обретает почти неизбежную форму: силлабо-тоника, классический ямб и хорей. Цель ясна – донести до русского читателя живую мысль и первозданное чувство. Ради этого поэт сознательно жертвует формальными особенностями оригинала. И такая стратегия работает: языковой барьер падает, а на русском возникает текст эмоционально достоверный и поэтически убедительный.

Если смотреть на образно-содержательную структуру автопереводов, Казиму Казимову удаётся сохранить главное. Сюжетная и тематическая канва стихотворений остаётся нетронутой. Путь, родина, любовь, утрата, память – эти мотивы проходят последовательно, не распадаясь. Особенно удаются эмоциональные доминанты: пронзительное горе в цикле памяти сына («Вечерний мотив»), философская тоска в «Песне путника». Но там, где речь заходит о национально-специфических образах и реалиях, начинаются сложности. В стихотворении «Дожди в Джубге и в Краснодаре» топонимы сохранены – и это верно, – но сам образ «хмари» (густого тумана, мглы) едва ли будет до конца понятен русскому читателю без пояснения. Тенгри, Азраил, Эдем, Энем – эти имена переводчик оставляет как есть, но не всегда сопровождает сносками, и для неподготовленного читателя возникает культурный зазор. И всё же сам выбор сохранить эти понятия, а не заменить их аналогами, кажется оправданным – это уважение к оригиналу, а не переводческая робость.

Мелодичность, напевность, столь характерная для кумыкской поэзии, проявляется в плавных ритмах и перекрёстной рифмовке (ABAB). Это создаёт ощущение музыкальности, особенно важное там, где стихи посвящены гитаре или песне – «Твоя гитара», «Песня путника». Интонационно Казимову хорошо удаются вопросительные, восклицательные, элегические ноты. Строки вроде «Надо ль в этот чудный сон влюбиться?» или «Голубь, голубица, пощадите!» звучат естественно и выразительно – в них нет натуги.

Лексика переводов – литературная, временами возвышенная: «бренные силы», «вечная Земля», «святая Лира». Это уводит текст от возможной разговорности оригинала, но соответствует традиции русской поэтической классики. Метафоры часто калькируются – «любовь, как гора изо льда», «душа – как выжженная хата», – и это сохраняет образность, хотя иногда звучит для русского уха необычно. Можно счесть это недостатком, если стремиться к полной естественности. А можно – достоинством, если видеть в этом сохранение чужого поэтического мышления.

Творческие удачи автора бесспорны. Переводы отличает содержательная ясность: они легко читаются, а их смысл прозрачен. Благодаря эмоциональной убедительности глубокие чувства – горе, любовь, тоска – переданы искренне и экспрессивно. Главное достоинство работы – поэтическая цельность: каждое стихотворение воспринимается как самостоятельное художественное произведение, а не как механический подстрочник. И метафоры Казимова не заёмные. «Любовь, как гора изо льда», «сердце – как выжженная хата», «стены завывают впотьмах», «свет солнца, звёзд и свет любви святой, в заветный узел завязала нить» – это своё, выстраданное, увиденное. Такие образы не спутаешь с чужими.

Единственное, с чем сталкивается читатель, – тонкая, порой неизбежная адаптация поэтического языка под русский словесный строй. Она немного сглаживает уникальные национальные формы оригинала. Но это не умаляет мастерства Казимова как автопереводчика. Напротив, перед нами классический пример объективной сложности перевода поэзии, где автор ищет компромисс между двумя совершенно разными языковыми мирами. Если оценивать результат по воздействию на читателя и сохранению смыслового ядра, переводы заслуживают высокой оценки. Они делают своё дело: знакомят русского читателя с творчеством поэта, донося его боль, любовь и размышления о жизни и смерти.

Судя по текстам, автор хорошо владеет русским языком. В качестве примера, подтверждающего мысль о хорошем владении русским языком при отдельных кальках и необычных сочетаниях, можно привести строку из стихотворения, посвящённого Лермонтову, «Тебя успел увидеть я». Поэтичность фразы «Тебя успел увидеть я» строится на изменении привычного порядка слов. В обычной речи мы бы сказали: «Я успел увидеть тебя». Перестановка ломает стандартную грамматику и создаёт сразу несколько художественных эффектов: а) смысловой эффект: вынося местоимение «тебя» на первое место, автор мгновенно заявляет о центре своего мира. Фокус внимания читателя сразу падает на объект чувств, а не на само действие или фигуру говорящего; б) эффект затаённого дыхания: местоимение «я» намеренно уведено в самый конец. Это создает лёгкую паузу, интригу и ощущение, что фраза рождается в моменте, как искреннее, почти робкое признание; в) особый ритм и мелодику: в русском языке инверсия меняет чередование ударных и безударных слогов, делая фразу напевной. Строка приобретает чёткий стихотворный размер (трёхстопный ямб с пиррихием): ТебЯ | успЕл | увИ|деть Я); г) отрыв от бытовой речи: такой порядок слов сигнализирует читателю, что перед нами не бытовой разговор, а пространство высокой поэзии, где чувства важнее строгих правил синтаксиса.

Но там, где автор пытается адаптировать свой текст под русский стих, иногда ритм «хромает», а рифмы неточны. Это говорит о том, что перед нами не профессиональный русский поэт, а поэт, пишущий на русском как на втором языке. Пример – первая строфа «Песни путника»:

У дороги мой дом, я и сам здесь бывалый,

Столько вёрст исходил, столько бурь повидал.

Рифмовка перекрёстная (ABAB), но вторая рифмопара — «бывалый — причала» – неточная: -алый и -ала не совпадают ни по звучанию, ни по грамматической форме. Точную рифму даёт только пара «повидал – посещал». Это типично для автора, который мыслит силлабически, а не силлабо-тонически: в кумыкском стихе рифма часто основана на созвучии гласных и повторяемости аффиксов, а не на точном совпадении ударных слогов. Ритм тоже нестабилен. Если читать строфу как ямб, уже в первой строке после «мой дом» и «я и сам» возникают лишние слоги и сбои: «я и сам здесь бывалый» не укладывается в четырёхстопный ямб. Вторая строка ближе к трёхстопному ямбу с перебоями, но тоже не выдерживает единого размера. Третья перегружена слогами и звучит как прозаизированный дольник. Возникает ощущение, что автор «подгоняет» кумыкский силлабический оригинал под русскую силлабо-тонику, но она ему тесна: смысл и общая напевность сохраняются, а строгий метр и точная рифма не достигаются.

Талант Казимова – несомненный и самобытный. Он проявляется в способности к глубокому, подлинному переживанию и в умении облечь это переживание в слова. Его поэзия не оставляет равнодушным, потому что в ней нет фальши. Самое сильное в этих переводах – эмоциональная подлинность. Особенно это видно в цикле «Вечерний мотив». Строки вроде «Я как мертвец, застрявший без могилы» или «Стучи в груди моей, мой соколок» звучат как сырой, необработанный крик души. Такая интенсивность чувства – признак большого лирического таланта.