Наука уходить

Источник: Литературная Россия. Дмитрий Голубков – прозаик, поэт, редактор. Один из ключевых, хотя и неназванных героев последнего литературного шедевра своего приятеля, соседа по Посёлку Академиков в Абрамцево – Юрия Павловича Казакова. 4 ноября 1972 года, в возрасте 42 лет, Дмитрий Николаевич выстрелил в себя из ружья. Накануне выпросил у своего соседа Юрия Казакова патрон, якобы для охоты. Юрий Казаков всю оставшуюся жизнь корил себя за доверчивость, обернувшуюся страшной трагедией.

Память о рано ушедшем товарище Юрий Казаков запечатлел в своём бессмертном «Во сне ты горько плакал»…

«И когда, в какую минуту вошла в него эта страшная, как жало, неотступная мысль? – мучился вопросом Юрий Казаков. – А давно, наверное… Ведь говорил же он мне не раз, какие приступы тоски испытывает он ранней весной или поздней осенью, когда живёт на даче один, и как ему тогда хочется разом всё кончить, застрелиться. Но и то сказать – у кого из нас в минуты тоски не вырываются подобные слова?

А были у него ночи страшные, когда не спалось, и всё казалось: лезет кто-то в дом, дышит холодом, завораживает. А это ведь смерть лезла!..»

За четыре года до своего ухода Дмитрий Голубков напишет:

(Как чёток след в песках после прибоя!),

Дмитрий Голубков слыл талантливым, ярким, уверенным.

«Когда-то очень давно, прочитав в вёрстке рассказ Голубкова “Мой спутник”, пригласила его к себе в редакцию, – вспоминала литератор Елена Тарасова. – В ту пору Дима казался вполне благополучным человеком. Он много писал, был трепетно влюблён в своего сына (ему, кстати, и посвящён рассказ «Мой спутник»), воспитанием которого истово занимался. Был Голубков очень интеллигентен, образован, начитан. По-настоящему любил музыку, живопись архитектуру. И в отличие от Казакова, рвавшегося в Сибирь, стремился повидать Азию. По командировке, которую я ему как-то дала, он побывал в Ташкенте, Самарканде, Бухаре. Приехал, переполненный впечатлениями, и написал для журнала прекрасный очерк об увиденном. После публикации нескольких рассказов и этого очерка он стал часто заглядывать в редакцию. От года к году он становился печальнее. Что-то у него было неблагополучно дома. Огорчало, мучительно огорчало и отдаление сына. Об этом он говорил впрямую. Как-то, незадолго до своей трагической кончины, он зашёл ко мне. Был очень печален, но и исповедален. Тогда-то он рассказал о сыне и одиночестве. Но я не поняла, насколько это всё серьёзно…»

Бескомпромиссным Дмитрий Голубков похоже был с самого начала. Порой – до самых крайних форм протеста против действий тех, кого по жизни бесконечно уважал. Если в этих действиях усматривал свою обиду. Как, скажем, в отношении своего кумира по поэтическому цеху – Бориса Слуцкого, с которым ещё на заре своей литературной карьеры, в 1961 году, крайне резко и, скорее всего, несправедливо обошёлся, однажды оглушив мэтра известием о решительном разрыве.

«Борис Абрамович! Наш сегодняшний теле-диалог удивил меня: неожиданно я оказался в роли «бедного просителя», пекущегося о своих сочинениях, – рассерженно адресовался к Слуцкому Дмитрий Голубков. – Ваше обещание «проследить за судьбой» моих стихотворений было дано Вами по собственной Вашей воле – я лишь спросил Вашего мнения – стоит ли мне давать стихи в «День поэзии». Да и телефонные мои звонки к Вам явились следствием давнишнего Вашего приглашения звонить, дарить книжку и даже «приходить в гости». Назойливость в устроении своих литературных дел всегда была чужда и противна мне. Она скорее свойственна другим Вашим протеже. По праву младшего сотрудника по литературному цеху хочу сказать Вам, что тон, усваиваемый Вами в последнее время, приличествует скорее А.Софронову и С.Смирнову, «в одной пригоршне» с которыми Вы отказались соседствовать, когда я попросил у Вас рекомендацию для вступления в Союз. (Вы, видимо, забыли, что не без успеха участвовали однажды в ближайшем соседстве с тем же Смирновым в более недостойном деле – Б.П.) Я вовсе не хочу обидеть Вас – мне попросту неприятно видеть Вас в роли, не подобающей Вам – поэту, уважаемому мною. Звонить Вам впредь я, разумеется, не буду ни по какому поводу. С приветствием, Дм.Голубков».

Разрывы не перестанут преследовать Голубкова и после: в семье, в литературе, в настроении… Хотя тому же Казакову запомнился не только в минуты чёрной тоски, но и кипучей деятельности. Загадочно сильно любил Абрамцево. До страха любил. До боли. До отчаянной, видимо, мысли остаться здесь навсегда…

В дубраве – горящей, раскольничьей, мреющей.

И сердце, как лист, обмирает и кружится…

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *