Угличская смута и Страшный суд

Источник: Литературная газета. В санкт-петербургском издательстве «Алетейя» готовится к выходу новая книга Бориса Евсеева «Великое Воскрешение. Жизнь, житие и учение Николая Фёдорова-Гагарина». Главу из этого произведения мы сегодня и предлагаем читателям.

Сизый туман перед угличской заставой разнесло в клочки. И тут же путник, входивший в город упругим, даже порывистым шагом, всем телом, всей душой стал знать: не только местом службы окажется старинное Угличе Поле, но и местом погружения в неторопливо плывущие над лавками, огородами, церквами плотные волны, то смутнозримой, то вещно осязаемой истории.

«Маiя пятнадцатого 1591 года въ городке Угличе вдовый священникъ Федотъ Огурецъ да с ним ещё сторож Спасского собора Кузнецовъ Максимъ били по наущенiю царицы Марiи Нагой в набатный колоколъ…»

Острые, дерзкие летописные строки про «израдство» Нагих, начало Смуте и положивших, вонзились в трепетный утренник года 1864‑го. Толчком же к «израдству» стал разгром Дьячей избы. Разгрому вослед начались неостановимые убийства мнимых злоумышленников, главным среди которых числился государев дьяк Михайла Битяговский, на коего толпе указала снова-таки царица Мария. Несколько дней – вплоть до приезда следственной московской комиссии – стонал и кровоточил Углич в когтях бесчестных людишек. И всё это время толпа умертвляла и казнила людей «прихожих» к Битяговскому: родственников, знакомцев, слуг его; разоряла, опустошала покинутые дома…

Николай Фёдорович приостановился. «Яснее ясного: начало Великой смуте было положено умело пущенной кровушкой, каковую хлебать стали словно квас». Пришли на память и строки о посечённом плетьми и лишённом языка набатном колоколе, в который ударяли после убиения царевича Димитрия: «…прислан тот колокол из города Углича в Сибирь, в ссылку в град Тобольск, к церкви Всемилостиваго Спаса, что на Торгу…»

Вдруг летописи отнесло в сторону. В кратких словах надвинулось понимание дня нынешнего: «Могла б и не донимать так неотступно давняя история, кабы сейчас, двести семьдесят лет спустя, новая, ещё более кровоточивая Смута не стала вызревать!»

Приближение новой смуты слышалось в ропоте тамбовских, изобиженных помещиком Кашкаровым крестьян, в непотребных словах одесских телеграфистов и пензенских дворян-ишутинцев, шёпотком переданных верным Петерсоном: «Убивать, убивать… Всю императорскую фамилию под корень!» Сам-то Петерсон от смутьянских дел отказался. Но чужебесие ишутинское нет-нет из него да и выпрыгивало. Хуже всего то, что былые петерсоновские сотоварищи от кровожадности своей отказываться и не думают. Что-то зреет. Да только где? В Москве-матушке? Севернее, в Петербурге? И верхнее чутьё, и сердце подсказывали: начало новой смуты – омерзительной, нещадной, на годы и десятилетия растянутой – всюду!.. Как быть? Как уберечь от Смуты люд полуграмотный и люд искушённый? Как и где обозначить новые черты ещё только вызревающей хаосографии и её главных свойств: смута рождает смуту, разбой влечёт разбой!»

Ответа не было. Лишь царица Смуты Мария Нагая боковым зрением без конца ухватывалась: злобновато прекрасная, чуть согнутая в спине, с поленом в руке, которым она била мамку зарезанного царевича Димитрия. Позже, даже постриженная в монахини, не успокоилась: иссохшая почти до костей, продолжала строить ковы. Лжедимитрия признала не моргнув глазом. Потому-то и вытягивались к ней цепочкой ушлецы, паскудники, сквернавцы! И шли они не опальную царицу почтить, шли поклониться прообразу Смуты! Причём тайно проникали в эту цепочку не только те, кто жил-существовал с царицей в одно время. Даже из других веков прибывали: скалились златозубо, выставляли штыки, гремели многоствольным невиданным оружием, сверкая компостными вилами готовились к братоубийству. Словно с высокой колокольни виделась эта упругая, взблёскивающая чешуйками металлических накладок, пуговиц, значков многоцветная змея бунтовщиков: ядонасыщенная, готовая захлеснуться на шее у селянина, у купца, у самого государя!

«Чур меня, чур!» Силой пресёк внутренний раздрай новоприбывший учитель. И тут же с удивлением огляделся. День занимался рьяный, истовый. Сам же он стоял на пороге Угличского уездного училища. Кланялся ему почтительно сторож, запоздавшие ученики, втянув головы в плечи, шмыгали за спиной сторожа в широко раскрытую училищную дверь. Враз подумалось: неслучаен Углич! Неужто сюда, в изначальное место русской Смуты, привело прозревание великого дела, связанного с преодолением внутренних распрей и радостным устремлением к воскрешению предков, живавших также и в Угличе?

После представления директору, после занятий – сразу к месту убиения царевича Димитрия. Затем – в храм его имени: раздуматься, помолиться. А в храме – новое сотрясение ума и окружающих пространств. Стенопись яркая, стенопись, по изгибу внутренней церковной арки умело пущенная… Страшный суд. Да не Высший! Суд удельный, скорый, неправый. «Как ж это? Мыслимое ли дело в небесном убранстве удельный суд изображать? Кто решился? Осмелился кто? Или… Или хотел иконный художник не прихожанам, а небесному клиру сообщить правду о земных делах? Ещё и фигуры, полностью освобождённые от одежд, осмелев, намалевал. Освобождённые от одежд фигуры, конечно, соблазн. Но, кажется, не тайным помыслам человека художник решился польстить. Наоборот: настырные мысли о сладости грехопадения показал как препону к истинному раскаянию! Дерзок художник, смел. Да и как смелым не быть? Ведь дозволила такую стенопись Церковь святая! Или… Или недоглядела?»

Здесь повисла неясность. Выходя из храма, Николай Фёдорович спросил у диакона имя стенописца. Диакон имя назвал. Ещё и про мастерскую братьев Петра и Михаила Са­пожнико­вых, что в Москве, в Спас­ском переулке, откуда мас­тер Хлебников и произошёл, добавил. Но не смогли эти частности оторвать от мысли главной: «Суд и срам! Срамосуд! Небывалое, невозможное ранее сочетание! Лжеединство! Суд, срам и удушающий земной чад, который назначен человекам, исполненным гордыни и чванства, вот что прозрел стенописец! Не соблазна хотел. Извещал и молил о вразумлении. Тщетно. Это на небе суд справедливый возможен. А на земле – чаще суд звериный, кровавый…»

По дороге из храма попался Николаю Фёдоровичу изгорбыш. Переломленный пополам, встрёпанный, со свёрнутым набок носом и лицом мучнисто-серым. Изгорбыш учителя клюкастой палкой намеренно ткнул и тихо, по-лошажьи, заржал. Николай Фёдорович перекрестился, вернулся в храм. Фрески удельного Страшного суда вновь обступили полукругом, сжали виски железными тисками. «Не вырваться человеку из земных тисков! Не уйти! Да и куда уйдёшь? Только на небо. А если попробовать на Земле жить по-иному? Ан нет. Не хочет человек из трясин греха выбираться!»

Не от этих ли мыслей после третьего угличского дня сонное видéние приключилось? Яркое, короткое, оттрепавшее круче воспяной лихорадки. А причиной – петушиная лапа. Вернее, след лапы, продавившей камень. След, выставленный на купеческом лотке, не покидал, терзал. Плоть мира стала вдруг ощущаться как собственная, а необтёсанный камень повернулся по очереди на все четыре стороны света. Брызнула и потекла по щеке петушиная кровь. Лапы петушьи задрожали, удлинились, покрылись цыпками. Выпростались над лапами рыже-бурые крылья, выше их – бровастая голова с гребнем. Брови петушьи оказались не просто красными – набухли свежей, словно только что отворённой кровью! Петух разомкнул крылья, изготовился крикнуть, но вместо крика тюкнул клювом о камень, на котором стоял. Камень раскололся, осколки рассыпались, полыхнули в траве угольками. И тут же, подделываясь под голос человеческий, кур заорал:

Злоба и ненависть брызнули из петушиного горла. Взмах, ещё взмах – и взлетел кур к церковным стенам. Стал долбить их клювом и бровями кровавыми мазать. Стены местами осыпались, но устояли. И тогда адским, чёрно-багряным пламенем полыхнул сам кур. Вспыхнувшие крылья ярко осветили спуск к Волге, крик разбудил спящих, из домов повалили жители, стали вослед петуху вопить: «Пожар! Пожарище!»

Но и пожара ночному куру показалось мало. Стал он клевать в темечко то одного мужика, то другого. Мужики краснобровца не видели: каждый думал – сосед клюёт. Началась промеж мужиков драка. Как жар по сухой траве побежала безрассудная ярость! И поплыла петушиная смута дальше, выше: через Жабью речку, через Кашин, Калязин и Кимры на Москву белокаменную.

Тут полыхнул на земле пожар сердец. За пожаром земным в низком надземном воздухе затеялось страшное сожигание людских душ, которые лишь недавно отделились от тел и теперь над равниной угличской обретались.