Лирические заметки о книжной ярмарке «Печатный Двор 2026»

Источник: Литературная Россия. Я вышел из автобуса № 7 у храма Покрова Пресвятой Богородицы. Раньше под этим номером ходил трамвай на Третью Рабочую – он курсировал от железнодорожного вокзала. Я спешил на свою площадку в «Интеллектуариуме»: на книжном форуме «Печатный Двор» мне предстояло три октябрьских дня подряд вести марафон встреч с авторами.

На пешеходном переходе я почти столкнулся с Алексеем Шороховым – поэтом из Москвы, участником специальной военной операции, раненым под Херсоном. Место ярмарки находилось чуть дальше по Океанскому проспекту – в Доме пионеров (ныне Дом детского творчества), на другой стороне от кафедрального собора.

Я поздоровался с героем боевых действий и на ходу бросил: «Не туда идёте!» – подумал, что он с товарищем заблудился в нашем городе. «Как раз мы-то идём в правильную сторону!» – басовито и деловито ответил Шорохов. Тут я почувствовал упрёк: сообразил, что гость «Печатного Двора» направлялся к восстановленному храму. Он возник на месте городского кладбища – сначала как часовня в честь Преображения Господня в 1885 году. Возможно, поэт шёл к могиле с крестом внучатого племянника Александра Сергеевича Пушкина – Льва Анатольевича Пушкина.

По пути я прошёл мимо статуи Будды с незадачливой судьбой – она стоит напротив бывшего Восточного колледжа, – и мимо памятного камня в честь японской поэтессы Ёсано Акико. Она написала несколько танка о Владивостоке, когда останавливалась здесь по пути в Париж к своему мужу – поэту Ёсано Тэккану, реформатору японской поэзии в духе европейского верлибра.

До открытия оставалось немного времени, а я не хотел опоздать: на одной из площадок мне поручили выступить как переводчику с рассказом о японской литературе. Я собирался процитировать стихи Ёсано Акико «Таби ни тацу» («Отправляясь в путь»), высеченные на камне: «О небеса, подайте мне золочёную карету! О ветры, распахните мои крылья! Благословите мой путь с Востока на встречу с любимым в Париже!». У меня было всего пару минут, чтобы обойти стеллажи издательств и спуститься в цокольный этаж – на своё место для встреч с приглашёнными писателями. При этом я не был уверен, будет ли там техника для показа видеофайлов.

И тут мне сообщили, что мой блок с выступлением о японской литературе отменяют по какой-то не вполне очевидной и даже нелепой причине. Вот оно, предчувствие! Казалось, немилость божья настигла меня прямо здесь. На следующий день я сходил в церковь, «поговорил с Буддой», попросил прощения у Ёсано Акико – и небеса откликнулись. Ангелы из МИДа, видимо, наслали просветление на чьи-то головы: меня вернули в программу с заявленной темой «„Ворота Расёмон“ – ворота в японскую литературу?». Эту тему, кстати, предложил Александр Брюханов, директор краевой библиотеки им. Горького.

Мне предстояло за пятнадцать минут раскрыть его дискуссионный тезис – и я сделал это после выступлений коллег, говоривших о сопредельных культурах: китайской, вьетнамской и корейской. Я прочитал в своём переводе хайку Мацуо Басё о воротах Расёмон: «Оги но хо я / касира о цукаму / Расёмон» («Кто-то хватает за голову / У ворот Расёмон — / Метёлочки мисканта»). Эти ворота на окраине древней столицы олицетворяли не самое доброе место – а то и вовсе злое и опасное: неприкаянные духи пугали киотских горожан.

Кинорежиссёр Акира Куросава открыл советскому зрителю окно в японское кино – а заодно и читателю подарил имя Акутагавы Рюноскэ, чьё творчество во многом опиралось на художественный опыт Тургенева и Гоголя. На Венецианском кинофестивале 1951 года картина «Расёмон» получила «Золотого льва», а к советскому зрителю фильм пришёл в 1966 году. За один год его посмотрело более 5 миллионов советских зрителей.

Вспоминалось и другое: в 1969 году, когда мне было пять лет, я впервые попал с родителями на ночной сеанс «Миллион лет до нашей эры» в ДК на 17-м километре города Артём. У этого фильма было почти 32 миллиона зрителей. Понятно, в какие «ворота» ломанулся советский зритель!

В некотором смысле тезис Брюханова верен – впечатление оказалось устойчивым. Стоит вспомнить, что Акутагава Рюноскэ впервые был издан в СССР в 1936 году: сборник из 36 рассказов, включая «Ворота Расёмон» (1915), выпустил Гослитиздат в Ленинграде тиражом 5000 экземпляров. Переводчиком была Наталья Фельдман, жена академика Николая Конрада. Именно по исследованиям Конрада я когда-то начинал на Восточном факультете изучение японской древности. Его редкая книга «Японская литература в образцах и очерках» (1927) была доступна только в читальном зале факультета, тираж составлял всего 800 экземпляров. Главы из «Гэндзи моногатари» и «Исэ моногатари» тогда казались настоящей экзотикой.

Но даже Конрад не был самым первым. Почти забытый сегодня Василий Мелентьевич Мендрин (1866–1920) сделал для Владивостока и русской культуры не меньше. Будучи профессором Восточного института во Владивостоке, он прокладывал пути к японской словесности задолго до советских изданий. В 1908 году в петербургском издательстве А. Ф. Девриена вышла книга «Нихон мукаси банаси. Сказания древней Японии» – в литературной обработке Садзанами Сандзина, с переводом, примечаниями и вступительной статьёй В.М. Мендрина. В сборник вошёл и рассказ «Расёмон» в народной версии и с другим сюжетом, нежели у Акутагавы Рюноскэ. Тираж составил 2500 экземпляров, а стоила книга три рубля – примерно как один костюм или пара хороших сапог.

Можно сказать, что именно Мендрин распахнул первые ворота в японскую литературу для русского читателя. Это было первое массовое издание японской словесности. Историю о Мендрине, участнике русско-японской войны 1904–1905 годов, едва не забыли совсем.

Благодаря ректору политехнического университета Геннадию Турмову – филокартисту, чьи альбомы я храню, – мы недавно узнали о портрете переводчика: его случайно нашли в старой газете «Далёкая окраина». Я слышал, как Геннадий Турмов взволнованно рассказывал о своей находке, случившейся как раз в Покровском парке, когда он остановился у знакомого букиниста и стал перелистывать газетную подшивку за 1915–1916 годы. В рубрике «Новые гласные» он наткнулся на четыре овальных фото. Под одним из них чётко значилось: «В.М. Мендрин». Для профессора Турмова это стало большой радостью – он долго искал снимок востоковеда и основателя Владивостокского политехнического института. На фото Мендрин был в военной форме (в чине войскового старшины).

Сегодня бюст Мендрина (в исполнении Барсегова) можно увидеть на аллее славы у Фуникулёра, а вот могила учёного, умершего в 1920 году, затерялась на бывшем Покровском кладбище, ликвидированном вместе с храмом ретивыми большевиками, превратившими кладбище в парк культурного увеселения. Многие ещё помнят колесо обозрения, танцплощадку, шахматистов, нумизматов, букинистов. Именно здесь Геннадий Турмов перелистывал подшивку «Далёкой окраины». Через этот парк я ходил на занятия в университет в далёком 1987 году, бубня: «Червон и чёрен черновик пророчеств». Я подзабыл, чей бюст стоял в клумбе на месте храма?