Опыт великого прошлого

Источник: Литературная газета. В Петербурге на Волковом кладбище покоятся десятки славных сынов России. Священная земля некрополя «Литераторские мостки» собрала соратников и оппонентов по знаменитым дискуссиям западников и славянофилов, дискуссиям, которые стали стержнем российской литературно-общественной жизни второй половины XIX века и положили начало славной русской традиции.

Множество фактов, начиная с дружеских аксаковских обедов, свидетельствует о том, что спор западников и славянофилов поспособствовал тому, что эти славные сыны Отечества вошли в русскую историю, взявшись за руки. Традиция продолжилась в годы духовного подъёма начала ХХ века. Люди искусства, писатели, философы, «громко» полемизируя друг с другом, через публичные дискуссии явили миру новые течения в словесности, богословской и философской мысли.

Сталинский период в силу особых причин выпал из линии культурного разномыслия и требует отдельного разговора. Но после советских лет страна, казалось бы, вернулась на прежние вековые крэги, и мы вправе были ожидать возобновления свободного творческого диалога, исторически доказавшего свою благотворность.

Увы, с первых шагов стало ясно, что писательская среда лишилась такого важнейшего свойства, как самоуважение, что исключало творческое соперничество. Когда прощались с русским гением Леонидом Леоновым, в ЦДЛ пришёл один-единственный представитель «демократической волны» – Андрей Вознесенский. А писатель Попцов, возглавлявший ТВ, не дал сообщение о похоронах Леонова в вечернем выпуске «Вестей». Когда прощались с Окуджавой, всё обстояло ровно наоборот, и это посмертное неравенство указывало на глубину раскола в писательской среде.

О том, с чего начался этот новый раскол, и писать-то стыдно. Вот документ № 989 за подписью свежеиспечённого секретаря правления В. Савельева, выпущенный сразу после «евтушенковского» переворота в СП СССР. Датированный 6 сентября 1991 года и адресованный директору магазина «Жигули», он гласил: «Исключить из списка покупателей автомашин «жигули» по фонду 1991 г. Проханова А.А. и вместо него включить в список Приставкина А.И.»

В те переломные дни поспешное идейное размежевание лишь прикрывало драку за жизненные блага.

Кстати, если вернуться в советские годы, по гамбургскому счёту именно схватка за привилегии лежала и в основе знаменитого противостояния «Нового мира» и «Октября», которое пытались уподобить отзвукам дискуссии западников и славянофилов. Однако на деле речь шла о формальном сходстве, ибо главным действующим лицом того конфликта стала партийная власть. Она вела себя достаточно мудро. Потрафляя «Октябрю» и притесняя «Новый мир», ЦК в целом проводил литературно-общественную политику по формуле «60 на 40». Опытные партийные идеологи, активно поддерживая консерваторов, не душили насмерть прогрессистов. Их не изгоняли из общественной жизни, не замалчивали.

В 90-е борьба новоявленных западников и славянофилов, переименованных в демократов и патриотов, приобрела иной характер. Оппоненты в одночасье превратились в конкурентов, и победители не оставили проигравшим шансов на выживание: их не только изгнали из СМИ основного потока, но был взят курс на то, чтобы лишить их средств к существованию, задушить безденежьем.

Однако справедливость требует признать: если бы политическая ситуация тех лет зеркально перевернулась, «патриоты» с такой же свирепостью насмерть душили бы «демократов». Потому что речь шла о свойстве творческой среды того времени. Её лидеры вышли вовсе не из гоголевской «Шинели», а из 10-го подъезда Старой площади, где размещался Агитпроп.

Виновата в происходившем была власть. Политический лозунг о разгосударствлении общественных отношений не коснулся сферы культуры – в том смысле, что решающим фактором творческого и материального успеха по-прежнему оставалась близость художника к власти. Причём ситуация резко ухудшилась, никаких «60 на 40». Власть вообще отказалась от политики в сфере словесности, сняв с повестки дня понятие творческой конкуренции, санкционировав монополизм отдельных групп литераторов.

Конечно же, процессы, идущие в культурном слое, нельзя сводить только к проблемам мирского бытия. Есть вопросы, за которыми встаёт реальная, не политизированная суть противоречий, как ни странно на первый взгляд, не угнетающих, а оплодотворяющих русскую общественную мысль.Вопросы звучат до предела просто. Почему Сахарову, проделавшему путь из горьковской ссылки до Вашингтона, не хватило времени, чтобы посетить соседний штат Вермонт, где жил Солженицын? И наоборот, почему Солженицын отказался войти в правление общества «Мемориал»*, одним из основателей которого был Сахаров?

Мне представляется, главное – сформулировать эти вопросы. Потому что ответы на них очевидны. Сахаров, книжно знакомый с Западом, угадывал в нём много полезного для России. Солженицын, отлучённый от России и хорошо познавший Запад, видел будущее страны в развитии её самобытности. Противостояние этих умозрений, персонифицированное в двух великих гражданах России, снова заводило пружину извечных литературно-общественных борений, по крупному счёту благодатных.

На пике политического противоборства 90-х, по советским стандартам, можно было предположить: когда встретятся и обнимутся два великих соотечественника, их пример будет символизировать консолидацию. Но сегодня (обогащённые опытом демократии) мы понимаем, что их встреча – с примиряющим рукопожатием – была, во-первых, невозможна, а во-вторых, вовсе не стала бы признаком консолидации. Наоборот, признаком консолидации стала бы публичная, вызывающая огромный общественный резонанс полемика между ними по жгучим проблемам самоопределения России. Как это было в XIX веке.

Но что – о боже! – мы увидели в те годы? Солженицын исчез с ТВ, а на государственном канале нас учил жить Жванецкий!

В результате президент Путин оказался в сложном положении. Когда, ещё в ранге премьера, его привезли на встречу с членами ПЕН-клуба, это вызвало сильнейшую изжогу у подавляющего числа писателей. Если бы президент приехал к патриотам на Комсомольский проспект, это отозвалось бы не меньшим раздражением в среде либеральных литераторов. В итоге новый президент вообще отказался от взаимодействия с такой мощной светской духовной силой, как литературная общественность, которую все правители России (каждый на свой манер!) традиционно использовали в целях укрепления и возвеличивания государства.

Раздробленное политизированное писательское сообщество перестало существовать как самостоятельная величина, авторитет литературы упал до нуля, а дрязги вокруг остатков собственности СП СССР стали притчей во языцех. Выигрывала от этого лишь дюжина раскрученных литераторов, которые впоследствии стали иноагентами.