Покаянная головушка

Источник: Литературная газета. Мы не знаем своей России. Ещё Гоголь писал: «По России надо проехаться». Мы не знаем своей России ещё и потому, что не знаем своих поэтов. Без стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Тютчева, Блока, Есенина, Твардовского, Кострова, Рубцова, Горбовского мы ничего не поймём в России, не поймём её прошлого, настоящего и будущего. Не поймём характера её народа, святого и грешного одновременно, не поймём её просторов и природы, её промыслительного пути в собственной и общечеловеческой истории. Каждый поэт в каждое время вызывается в мир со своего рода духовной и даже порою вопреки всему едва ли не с религиозной миссией, словно сама жизнь через поэта хочет понять и объяснить самоё себя…

Судьба и путь поэта Глеба Горбовского по-своему уникальны в контексте двадцатого и первой четверти двадцать первого века, в которые ему выпало жить. В нашей литературе после самого покаянного поэта Некрасова, «у которого развита эта чисто русская черта» (С. Венгеров), пожалуй, не было ни у кого, кроме Глеба Горбовского, столь страстного и мучительного мотива «кающегося грешника». Самим Горбовским даже в названиях поздних книг обозначен собственный путь от «окаянной» до «покаянной» головушки…

«Я не слишком нравлюсь себе самому, – признавался Некрасов, – я осудил сам себя беспощадным судом». Его «Влас», «Рыцарь на час» – словно путь разбойника за прощением на Голгофу. В Некрасове было по меньшей мере два человека, и оба на виду, оба публичных, грешный и кающийся, и каждый из них словно нарочно кричащий: вот он, я!.. Он всё хочет объясниться, выговориться, как герои Достоевского, именно на исповедальные, сокровенные темы, будто юродивый всё бьёт себя, и чем больнее, тем как будто легче ему…

«Я плохой, – говорил Горбовский о себе. – Бога не могу разглядеть. Основа бытия под ногами зыбка». И дальше травил свою душу признаниями: плохой христианин, плохой муж и отец, и ещё, и ещё окаянное, покаянное… С годами, но без опоздания самыми частыми и главными словами в его стихах становились слова «сердце», «душа», «Россия»…

Судьба отсыпала Горбовскому полной мерой. Но он ещё и сам прихватывал, добавлял к своим бедам-испытаниям лишнее… Словно была в нём бунтарская, а то и дикая воля к саморазрушению. Как будто жаждал самого жестокого раскаяния, доведённого до предела нравственного самонаказания.

Горбовский, в сущности, пришёл к тому же, к чему грешный, с изломанной судьбой Есенин пришёл в конце своей короткой стремительной жизни в «Исповеди хулигана»: «Чтоб за все за грехи мои тяжкие, /За неверие в благодать/ Положили меня в русской рубашке /Под иконами умирать».

Странных сближений в судьбе поэта будет много. Родился Глеб Горбовский «на Васильевском острове, в Питере. У Оттовской больницы, где и Блок родился». По-своему можно продолжить блоковское известными строчками Горбовского: «Ночь, улица… …фонарики ночные…» Почти восторженно и взахлёб зацитированные «фонарики», страшные и не пóнятые по своей сути, написанные в двадцать с небольшим лет.

Опыт подранка военной невзгоды, мальчишкой побывавшего не по своей воле в исправительной колонии в городе с воодушевляющим названием Маркс на Волге, передан в картине, прикрытой приблатнённым флёром, за которым лишь внешняя блатная бравада:

Я раньше всех готов свой факел погасить…

На самом деле, быть может, даже непроизвольно для самого автора, здесь изображена почти библейская история юного русского Иова на гноищах XX века. Это он, всё потерявший: в 37‑м – отца, оказавшегося на лесоповале; это он, оставшийся без матери, когда «в июне 1941 года уехал в Порхов «на дачу» к тётке Фросе, сестре отца, причём самостоятельно уехал, десяти лет не было, мать только в вагон посадила».

Это он, ребёнок, в русском городе Порхове, занятом немцами, вместе с местной шпаной и уголовниками, такими же, как он, голодными оборвышами, выживал, рылся в поисках пищи в помойках, «как серенькая мышка-землеройка»; это он, русский мальчик Иов, видел публичные расстрелы и массовые казни на центральной площади города… Это он, «отбившись от тётки, скитался в Прибалтике, батрачил. Проходил в третьем классе Порхова Закон Божий. После войны разыскал мать, которая всю блокаду провела в Ленинграде. В школе не удержался. Поступил в ремеслуху. В ремеслухе не прижился, попал в исправительную колонию… Из колонии совершил удачный побег («с концами»)… и подался в заволжские леса, куда к тому времени был поселён отсидевший своё, но лишённый прав отец»… Это его, юного русского Иова, испытывала, гнула, ломала судьба, и он ломался, начинал сам испытывать судьбу, проваливался в запои и загулы…

Но и на библейском гноище века что-то в нём никогда не сдавалось, не ломалось, не продавалось, чтобы потом – через него, через муки испытаний, через его слово – открывалось, чтó есть русский человек в истории, для чего Бог попускает испытания ему и России. Неслучайно первая книга поэта называлась «В поисках тепла». Такие названия не придумываются за письменным столом, они могут быть только выстраданы. Отсюда и память «про нары», как мальчишеское сплёвывание по-блатному сквозь зубы в компании таких же, прячущих в наивной браваде жажду поиска тепла, чтобы не разжалобить никого, не показаться слабаком… Это была настоящая тоска по теплу, отчаянно знакомая поколению подранков – Николаю Рубцову, Игорю Шкляревскому, Геннадию Шпаликову, Геннадию Русакову, Виктору Пахомову, Геннадию Хомутову, Валентину Устинову, Олегу Алексееву, как сказано у Горбовского: «Верь, что в сорок первом я разбился о войну…» Почти никого из них не осталось, поэты русской небесной эмиграции, они не в небесном рассеянии, а в небесном послании с кровоточащей исповедью о России.

Вот и отец, лагерник, учитель русского языка и литературы, кричал, что в стихах сына «любви не слышно… Тепла её милосердного!» И сын, подлинно трагический поэт Глеб Горбовский, словно Иов, оправдывая гнев Отца Небесного, писал: «Это он от любви. Ко мне, к моей судьбе», и честно пытался найти объяснение: «Как видим, сюжеты прихлынули не из изящных. Отсюда, полагаю, и моё дальнейшее пристрастие – тащить в стихи всё ущербное, униженное, скорбно неприглядное, измученное непогодами Бытия…»

Но уже в тридцать лет Горбовский (возраст гибели Есенина) обнаруживает в себе зовущий, не погасший, хранившийся под спудом Бытия свет, который и во тьме времён светит: «Ах, дорога, вниз – полога, / Крах предчувствую… / Вот бы – Бога, хоть немного, / Хоть бы чуточку…» («Это песня, птичка-песня…», 1961).

А рядом, из-под завалов обид, потерь, испытаний, воссияет иной свет, тихий, не менее целебный и спасительный для души: «Если нужно, я на ощупь / отыщу среди огней / тот щемящий, вещий, отчий / мудрый свет земли своей…»

Так, на ощупь, находят необходимое только в родном доме, где всё знакомо, где, кажется, всё так и стояло вечно на своих местах при наших дедах и прадедах, как остаётся при нас, как будет после нас, при наших детях… Будет стоять, как стояли русские крепости: ни врагов не страшась, ни времени. Так поднимаются после падения и отчаяния: