«Я прожил жизнь свою неправо»

Источник: Литературная газета. Евгения Шварца от меня несколько десятилетий заслонял Чехов. Он долго мне казался «концом литературы»: от писателя требуется только зоркость, точность, все драмы и трагедии можно найти в повседневности. А сказки, даже сказки для взрослых, представлялись мне каким-то детством. Но шварцевский «Дракон» так меня изумил, что я немедленно проглотил не только все пьесы Шварца, до которых сумел дотянуться, но и все воспоминания о нём, невольно толкуя всё в пользу нового кумира. И попутно обнаружил, что я сам живу в его бывшей квартирке в писательском «недоскрёбе» на канале Грибоедова. Возможно, присутствие его тени заставило меня особенно остро ощутить недостаточность реалистического метода, требующего будничного правдоподобия. И сейчас, в год 130‑летия со дня рождения Евгения Шварца, мне захотелось снова вглядеться в его прошлое, уже не пытаясь во всех мелочах усмотреть приметы будущего великого сказочника.

Выпишу несколько цитат, начиная с Майкопского реального училища (имена мемуаристов опускаю, они ничего нам не скажут).

«Это был удивительно весёлый, общительный, проказливый мальчик, выдумщик на всякие интересные дела, великий имитатор любого голоса, особенно собак, потешавший нас до слёз. Но вместе с тем мы видели в нём большого несмышлёныша в быту».

Однако этот несмышлёныш оказался способен вступиться за унижаемого новичка: «Однажды Женя Шварц стукнул кулаком по парте и выдал маленькую обвинительную речь о хамстве».

Но по отношению к преподавателю – Французу – оказался способен на довольно злую шутку. Бедный Француз, которому реалисты и без того докучали рисунком совы на доске, разнервничавшись, написал «царь александр» со строчной буквы. «В одно мгновение Женя импровизирует в голове сценку и при помощи товарищей всего класса распространяет свою идею. Как один человек, класс по сигналу Жени встаёт и, стоя смирно, исполняет государственный гимн. Француз в недоумении таращит глаза и пытается понять: в чём дело? Ответ ясен: «Вы оскорбили царя, написав его имя с маленькой буквы на доске на глазах всего класса! Мы должны немедленно доложить инспектору – ведь за это полагается каторга!» Мы начинаем выходить, Француз со слезами на глазах бежит вслед и уверяет, что это ошибка… В конечном счёте мы возвращаемся в класс с предупреждением на будущее время, а бедный Француз боялся даже пожаловаться или рассказать о случае в учительской».

«На наших училищных вечеринках Женя всегда и с большим успехом выступал с мелодекламацией. …Женя, выступая, совершенно менялся – и фигура, осанка и голос становились другими».

«Во время одного из посещений больницы Жене в голову пришла идея поспорить со мной, что я не смогу поцеловать в морге мертвеца. Я принял пари с условием, что Женя сделает то же два раза».

Ещё один экстравагантный эпизод на прогулке с дружком в лесу.

«В том же лесу мы однажды поссорились. Это было всего раз за нашу дружбу. Оба сели под деревьями довольно далеко друг от друга (по некоторой надобности). По примеру Жени я решил провести инсценировку и неожиданно заорал диким голосом: «Женька! Волк!» (а волки там не были редкостью) – и быстро полез на дерево. Женя, не приведя себя в порядок, тоже бросился на дерево, а разобрав, что я его разыграл, очень рассердился… До прихода к нам домой мы помирились, причём Женя поставил условием, чтобы я съел живого, средних размеров дождевого червяка и записался бы к нему в «тайный литературный кружок».

В этом кружке не было, по-моему, ничего «тайного». Женя устроил его в своей комнате под влиянием симпатичного семейства доктора В.Ф. Соловьёва, имевшего дом напротив квартиры Шварца, где бывал с Женей и я. Этот дом слыл «красным», там часто бывал и Лев Борисович Шварц, бывший в очень хороших отношениях с В.Ф. Соловьёвым, обаятельным человеком и известным врачом.

В свой кружок Женя привлёк 5–6 реалистов, и мы, собираясь в Жениной комнате 1–2 раза в неделю, читали сообща немногих вольнодумных, но не весьма «опасных» авторов (вроде Гаршина). Указывал материалы отец Жени».

«Довольно долго Женя был увлечён Милочкой Крачковской, скромной, тихонькой и худой девочкой, которой был верен, на моей памяти, три года – до окончания курса. Они часто гуляли вдвоём в городском парке, о чём-то тихо, но увлечённо разговаривая. Милочка была очень чистенькая и аккуратненькая пай-девочка, а Женя несколько небрежен в костюме под Чайльд-Гарольда».

«В жизни класса Женя всегда был горячим участником и «патриотом».

«Мальчиком он был слегка жирноватый. Турник и параллельные брусья были ему недоступны. <…> В рисовании ничем не выделялся. Был обыкновенным учеником. Его сильно тянуло к людям. Он был застенчив. Очень любил шутку, остроту. Всегда, когда он появлялся, он вносил большое оживление». Застенчив, но вносил большое оживление? Ну ладно.

Осенью 1915 года на московском юрфаке он показался «простоватым и скромным». В Ростове рубежа 20‑х «Женя оставался простым и скромным, но у него уже не было растерянности и робости студенческих лет. Он играл в «Театральной мастерской» довольно много, часто ответственные роли».

«Летом 1921 года в одном из ростовских садов некоторое время существовал «Студенческий театр малых форм». В этом театре Женя Шварц работал как конферансье. Он очень легко овладел этим сложным искусством. Это был конферансье живой и остроумный, только, может быть, слишком тонкий для случайного «садового» зрителя. В перерывах между номерами он исполнял живые весёлые сценки, насколько помню, очень остроумные. Я очень удивился, когда узнал, что он сочинил их сам. Помню, что тут впервые мне пришла неожиданная мысль: а, пожалуй, у нашего тишайшего Евгения Шварца есть литературный талант».