Интервью с драматургом Эмином М.
Здравствуй, Эмин. Пьесы обычно пишут от избытка боли или от невозможности молчать. Что именно заставило тебя вытащить чужие голоса на сцену?
Уверен, что любой художник, пишущий диалоги для сцены, с одной стороны поднимает волнующие его самого вопросы, а с другой, пишет о самом себе в предлагаемой зрителю тематике. Безусловно, для рождения пьесы, драматург должен испытывать известную степень боли и чувствовать невозможность остаться в стороне.
Эмин, если в каждом персонаже ты пишешь только самого себя, то не превращается ли сцена в зеркальную комнату для одного человека? Чей голос из твоих героев на самом деле напугал тебя больше всего, когда ты услышал его со стороны?
Не столь примитивно: безусловно никто не пишет исключительно о себе, да и в реальной жизни мы окружены множеством «персонажей».
Что до моих героев, они мне не страшны. Мое сердце полно любви к каждому из них. Да они разные, как разнообразен окружающий нас мир. Пугают ли горы Всевышнего?! А реки?! А бескрайние поля?! А люди, созданные по оброзу и подобию его?!... В известном смысле для своих героев, я - Создатель.
Эмин, назвать себя Создателем и заявить о любви к каждому персонажу — это удобная позиция для драматурга. Но если ты их так беззаветно любишь, способны ли они на настоящий, необъяснимый бунт против воли своего автора?
Возможно. Но не на бумаге, а на сцене, будучи преломленные через режиссерскую идею и привнесенную им концепцию.
Значит, на бумаге твои герои абсолютно послушны и не имеют собственного голоса, пока за них не возьмется режиссер, Эмин? Не получается ли тогда, что без чужого вмешательства твоя драма остаётся лишь застывшим чертежом?
А пьеса никогда не является полноценным литературным продуктом. Это не роман или рассказ. Это, скорее, контурная карта, котрую должен расскрасить театр. У великого Эфроса была фраза "поднять пьесу"... Во многом, она именно об этом: на основе чертежа нуобходимо воздвигнуть здание спектакля.
Но если пьеса — это всего лишь полуфабрикат, то где в этом процессе заканчивается твоя работа как автора и начинается чужая, Эмин? Ты правда готов смириться с тем, что режиссер может полностью исказить твою задумку ради своего «здания»?
Полностью не может. Но стать соавтором режиссеру предстоит априори.
Если режиссер неизбежно становится твоим соавтором, то кому в итоге принадлежит та самая боль, с которой всё начиналось, Эмин? Не обидно ли отдавать самое личное на перекройку человеку, который видит твой мир совсем иначе?
Обидно, но неизбежно. Именно по этой причине, кстати, очень часто из гениальных пьес получаются посредственные спектакли. Да и наоборот случается не реже.
Получается, ты осознанно отдаешь своё произведение на риск быть испорченным ради самой возможности увидеть его живым, Эмин? Что для тебя хуже: гениальный текст, который навсегда останется в столе, или плохой спектакль по твоей пьесе, на который пришли зрители?
Безусловно риск режиссерской неудачи меня волнует куда сильнее письма "в стол". Тем более, что у любого читателя пьес (хотя пьеса, прежде всего, чтиво для профессионалов) всегда есть уникальная возможность поставить у себя в голове "свой" спектакль.
Ты говоришь, что пьеса — это чтиво для профессионалов, а обычный читатель может поставить спектакль в голове. Но если идеальный спектакль всё равно происходит в воображении, зачем тебе вообще нужен реальный театр с его рисками и неизбежными ошибками, Эмин?
Отвечу, как зритель и читатель. Никакое наше читательское воображение не может заменить атмосферу театра. Как читатели, мы один на один с материалом. В театре мы сопереживает со зрителями в зале. И это другое.
Получается, ты ищешь в театре не столько точности воплощения своего текста, сколько этого совместного вздоха в темноте зала, Эмин? Но не выходит ли так, что ради этого коллективного переживания ты жертвуешь собственным авторским одиночеством?
В известной степени, да. Таковы реалии и законы театра и драматургии как его фундамента.
Но если ты заранее соглашаешься жертвовать своим авторским одиночеством и точностью мысли ради зала, то чьё признание для тебя на самом деле важнее, Эмин: аплодисменты публики, которая реагирует на работу режиссёра, или тишина единственного читателя, понявшего твой текст до последнего слова?
Хороший вопрос. Тут важно пояснить, что аплодирующая публика может быть незнакома мне лично. Читателей своих я, чаще всего, знаю, что называется в лицо. И "тишина" единственного читателя, выраженная его реакцией на мою текст очень разными способами, порой звучит громче оваций целого зала.
Если реакция одного знакомого читателя для тебя громче оваций целого зала, то не пишется ли вся твоя драматургия на самом деле для очень узкого круга лиц, Эмин?
Сам театральный продукт, то бишь спектакль, в современном мире, увы и ах, изначально нацелены на весьма узкий круг лиц: виной тому в разное время были кинематограф, телевидение, а позже интернет. Кроме того, пьеса, как фундамент этого самого театрального продукта, пишется прежде всего для специалистов: завлитов, режиссеров, актеров.
Но если ты пишешь фундамент для узкого круга специалистов, Эмин, не получается ли, что ты заранее ограничиваешь масштаб своей мысли рамками чужих профессиональных привычек?
По сути, мы крутимся с тобой вокруг одного и того же вопроса... Таковы законы театрального искусства.